север, к Ломбе. Луна медленно смещалась по небу, становилась всё бледнее, но пока её света хватало, чтобы различать просеку и тёмные силуэты деревьев. Двигатель работал ровно, топлива было достаточно, зато машина постепенно начинала сдавать. Подвеска скрипела, из-под капота появился тонкий свист, руль всё сильнее тянуло вправо.

Я держался за него обеими руками, хотя раненая рука почти не слушалась. Повязка снова пропиталась кровью, пальцы онемели, плечо ныло от постоянного напряжения. Каждый раз, когда машину бросало в сторону, приходилось наваливаться на руль всем телом.

Богдан сначала продолжал следить за картой, потом откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Он не спал, я видел это по тому, как иногда дёргались его веки и сжимались пальцы на автомате. Раненую ногу он вытянул вперёд, насколько позволяла кабина. В темноте повязку было почти не видно, но запах крови стоял такой, что сомнений не оставалось: она давно промокла.

Али несколько раз стучал по крыше, требуя остановиться. Каждый раз я тормозил, и он проверял Самуэла, менял бутылки с раствором, поправлял повязку, на одной из остановок ввел ему вторую дозу обезболивающего. Через несколько минут мы снова ехали дальше.

Ближе к двум часам ночи просека вывела нас на старую грунтовую дорогу. Она оказалась довольно широкой и ровной. По обеим сторонам тянулись редкие деревья, между ними лежали открытые участки саванны. Свежих следов машин почти не было, только несколько старых, затвердевших после дождей.

Богдан оживился и снова развернул карту.

— Если это та дорога, через пятнадцать километров будет развилка.

— Куда поворачивать?

— Направо пойдём к старой переправе, но там наверняка сидят УНИТА. Налево дорога уходит вдоль реки, потом должна закончиться возле старой фермы.

— Нам нужна пойма.

— Тогда налево. От фермы до Ломбы всего пара километров.

Я добавил газ. Скорость поднялась почти до пятидесяти километров в час. После нескольких часов ползания по бездорожью казалось, что мы летим. Воздух бил в лицо через разбитое боковое стекло, двигатель натужно гудел, ветки иногда с треском ломались о борт.

Около трёх часов ночи мы достигли развилки. На правой дороге виднелись свежие следы грузовиков, поэтому сомнений не осталось. Я повернул налево. Дорога сразу стала хуже. Она постепенно спускалась, почва становилась мягче, по сторонам появились высокие деревья и густой кустарник. В воздухе чувствовалась сырость. Значит, река была уже близко. Через некоторое время начали попадаться небольшие лужи, затем колёса стали проваливаться в рыхлый песок. Я остановился и вышел проверить грунт. Под тонкой сухой коркой земля оставалась влажной. До настоящего болота мы ещё не добрались, но пойма уже начиналась. Богдан снова посмотрел на карту.

— До места выхода к лёжке Игоря километров десять, может немного меньше. Дорога уходит западнее. Нам придётся с неё съехать.

— Значит, съедем.

— Рискованно, ночью в пойме можем сесть по мосты.

— Да, но на рассвете нас увидят с воздуха.

— Это если уже ищут вертолётом.

— После убитого бригадейру, европейцев и пропавшего бабла нас ищут всем, что летает и ездит.

Богдан спорить не стал. Мы двигались дальше, пока через несколько минут слева не показались развалины. Несколько каменных стен без крыши, ржавый трактор и остатки деревянного забора. Та самая ферма, обозначенная на карте маленьким прямоугольником. Здесь дорога заканчивалась, дальше начиналась пойма Ломбы. В темноте она казалась бескрайней. Высокий тростник, отдельные заросли папируса, низкие кусты и чёрные полосы воды между ними. Где проходило основное русло, понять было невозможно. Судя по карте, до реки оставалось совсем чуть-чуть. Я заглушил двигатель.

— Привал на десять минут. Проверяем машину, если надо перевязываемся и решаем, как идти дальше.

Али не ответил. Я обернулся. Он сидел в кузове, склонившись над Самуэлом. Одна рука лежала у проводника на шее, второй он держал его за плечо.

— Али?

Он поднял голову, и даже в темноте я понял всё по его лицу. Я выбрался из кабины и подошёл к кузову.

— Когда?

— Только что, наверное. Несколько минут назад ещё дышал.

Я перелез через борт. Самуэл лежал на спине, чуть повернув голову в сторону. Лицо стало спокойным, почти безразличным. Грудь не двигалась. Я приложил пальцы к шее, хотя уже знал, что ничего не почувствую. Пульса не было. Али молча снял пустую систему, вытащил иглу и прикрыл проводнику глаза. Несколько секунд никто не говорил.

Самуэл вывел нас через минные поля, провёл по тылам противника, нашёл дороги и броды, без которых мы не добрались бы даже до этой фермы. Он получил пулю, когда прикрывал нас в бою, и почти всю ночь продолжал цепляться за жизнь, пока мы трясли его по камням, промоинам и саванне. До спасения он не дожил нескольких километров.

— Похоронить надо, — сказал Богдан.

Я посмотрел на светлеющий край неба. До рассвета оставалось совсем немного.

— Сейчас мы не можем позволить себе тратить на это время.

— Оставлять тоже нельзя.

— Заберём с собой. Пока едем на машине. Где-нибудь в пойме похороним, там, где противник его не найдёт.

Мы завернули Самуэла в брезент и закрепили ремнями в кузове. Али делал это медленно, словно проводник всё ещё мог почувствовать боль. После этого я проверил машину. Правое переднее колесо почти спустило, но воздух пока держало. Под капотом подтекало масло, двигатель перегревался, однако всё ещё работал. Этого должно было хватить хотя бы на несколько километров.

Мы съехали с дороги в пойму. Первые сотни метров грунт оставался твёрдым. Джип шёл между кустами, ломая высокую траву бампером. Потом появились мокрые участки. Колёса начали буксовать, машину тянуло в стороны, но дизель вытягивал. Я старался не останавливаться. Если машина сядет, вытащить её втроём, да ещё с ранеными, будет почти невозможно.

Небо постепенно светлело. Сначала появились очертания деревьев, потом стала видна трава, вода в промоинах и красная земля. Вместе с видимостью пришло понимание, насколько плохое место мы выбрали.

Пойма была изрезана десятками старых русел. Одни пересохли, другие превратились в болота. Между ними тянулись узкие твёрдые гривы, по которым можно было двигаться, но определить их направление с земли было трудно. Несколько раз приходилось резко менять курс, когда впереди появлялась вода.

Мы проехали ещё около километра, когда Богдан поднял руку.

— Слышишь?

Я сначала решил, что он говорит о воде или птицах, потом услышал далёкий стрекочущий звук. Он шёл сверху. Я заглушил двигатель. Звук стал отчётливее. Не тяжёлый рокот Ми-8 и не басовитое рычание Ми-25. Этот мотор работал высоко, почти визжал.