Голова его мотнулась, стукнулась о кирпич, и он охнул, сползая.

— Это за всех нас, — тихо произнес я.

Он держался за лицо, скулил, из-под пальцев текло.

— Живи долго, гнида, и мучайся. — Я оглядел его. — Хотя тебе недолго осталось.

Присел рядом на корточки.

— Добрый я, Мирошка. Ты уж поверь, а вот Анна Францевна — та бы с тебя кожу сняла. По лоскутку.

— Аннушка… — выдохнул он, и лицо его поехало, скомкалось. — Анна… Я ж ее… я любил ее, слышь? Всей душой! Так подвел, так подвел… — Он всхлипнул, потянулся ко мне грязной пятерней. — Как она там? Скажи, как она…

Мне стало противно.

Обчистил, ославил на весь Петербург, бросил бабу у разбитого корыта.

Я сплюнул и пошел к выходу из подворотни не оборачиваясь. За спиной он еще бормотал, звал — сипло, жалко. Я не слушал.

В голове еще ворочалась муть от его скулежа, от «Аннушки» хотелось отмыться.

Ноги хлюпали по черной жиже. Впереди улица делала колено, и там, у стены, кучковались трое.

«Спокойно. Мимо. Ты никто. Драный армяк, пустой карман».

Я сгорбился сильнее, шаркнул к другой стене — обойти.

Не вышло.

— Э, паря. — Здоровый отлепился от стены, шагнул наперерез. — Куды намылился?

Головы я не поднял. Шмыгнул носом.

— Домой, милые. Домой иду.

— Домой он. — Второй, поменьше, с гнилым передним зубом, зашел сбоку. — А чего это ты, паря, от нас жмешься? Али брезгуешь?

— Не брезгую, — просипел я. — Куда мне.

Они окружали неспешно. Один спереди, двое по бокам. Сзади — стена.

«Только этого не хватало».

— Рвань. Взять нечего, — брезгливо бросил гнилозубый, дернув меня за рукав армяка.

— Стой. — Третий, что молчал, вдруг подобрался. Ткнул пальцем вниз. — А ну глянь. Глянь на копыта евонные.

Все трое опустили глаза к моим сапогам.

— Ух ты, — протянул гнилозубый, и в голосе прорезалась ласка. — Целенькие, и подошва на месте.

Он задрал ногу, показал свою рвань.

— А у меня гляди какие, паря. Гляди. Дырка на дырке. — Он ощерился. — Сымай давай. Мои теперча.

Я вжал голову в плечи, ссутулился, задрожал — весь, мелко.

— Милые… — заскулил я, и голос вышел тонкий, дрожащий. — Христом-богом… не бейте только. Все сыму, все… только не бейте, родненькие…

— Во умный. — Гнилозубый заржал, довольный. — Сымай, сымай.

Я нагнулся — послушно, суетливо. Сверток соскользнул из-под мышки, лег у ноги. Пальцы затряслись, полезли к голенищу — вроде стягиваю, а сам никак не совладаю от страха.

— Ну! — рявкнул здоровый. — Долго?

— Сымаю, сымаю… — Я возился, дергал сапог. — Не получатся, не идет!

— Да ты врешь. — Гнилозубый оскалился, и от него дохнуло луком. — Чего копаешься? А ну дай сам стяну.

И нагнулся.

Сам полез — обеими руками, за голенище, торопясь. Я поддернул ногу, будто подаю сапог. Он вцепился, потянул на себя, довольно крякнул — и в этот миг я перенес вес назад, на руки, и вбил каблук ему в лицо.

Отдало в пятку, в колено. Под каблуком мягко чмокнуло и хрустнуло.

Гнилозубый всхлипнул, коротко, по-детски — и опрокинулся на спину, задрав колени, зажав лицо ладонями. Между пальцев потекло, черное в желтом свете. Он засучил ногами по грязи, замычал, захлебываясь кровью и соплями.

Здоровый дернулся и потянулся ко мне лапами.

Схватив сверток с тростью, я крутанулся и зарядил здоровяку прямо в лоб.

Голова у него мотнулась, глаза уплыли, разъехались и он начал падать.

Третий наконец очнулся — отступил на шаг, зашарил за пазухой, лицо перекосило.

Прыжок вперед, и я просто без затей ткнул ему тростью в пузо, он охнул и согнулся, а я добавил сверху, его аж на карачки бросило.

Я развернулся и рванул. Из подворотни в переулок, наотмашь, разбрызгивая черную жижу. Ноги скользили, разъезжались на утоптанном снегу, я ловил равновесие руками.

Сзади взвыло. Мат, вой, харканье, а потом — топот.

Двое все-таки поднялись, кинулись — здоровый и, кажется, гнилозубый. Оба отплевывались кровью.

«Бегут. Ну бегите».

Я гнал не оглядываясь.

Тени у стен провожали нас глазами, лениво, без интереса. Никто не сунулся. Никто не подставил ногу, не свистнул, не помог ни им, ни мне.

Топот сзади захлебывался. Оглушенного здоровяка вело из стороны в сторону, а гнилозубый с разбитой мордой уже задыхался, отставал и харкал.

Поворот, еще один — и топот оборвался.

Сразу я не сбавил — прогнал еще квартал для верности, наугад, пока дома не пошли выше, а снег под ногами не посветлел.

Только тогда привалился к стене и попытался отдышаться.

«Живой. Целый и с тростью».

А впереди, там, где переулок выходил на улицу пошире и почище, маячила пролетка. Темный силуэт коня, парок над крупом. И на облучке сгорбленная фигура в тулупе, что зыркала по сторонам и ерзала.

«Дождался», — мелькнула мысль.

Я оттолкнулся от стены и побрел к нему. Ноги дрожали, отходя от рывка.

Увидел он меня саженей за десять. Вскинулся на облучке и потянулся к кнуту, привстал, вгляделся в оборванца, что ковылял к нему из переулка.

— Ба-а-арин?.. — выдохнул он, и пар вырвался облаком. — Живой⁈

Я подошел, привалился к борту саней. Отдышаться.

— Живой, — просипел я. — Чего ж мне сделается? — хмыкнул я.

— Как это «чего»! — Он перегнулся ко мне, тараща глаза, хватая взглядом то мое чумазое лицо, то драный армяк, то сверток под мышкой. — Барин, да вы… Вы туда пошли! На Хитровку! Один! В одной рубахе, прости господи! Я ж сидел тут, весь извелся, все жданки поел! Думал — все, поминай как звали. Уж и свечку мысленно поставил, за упокой-то!

— Рано ставить. — Я усмехнулся, залезая в сани. — Пригодится еще свечка. Не мне.

Он все не мог успокоиться. Обернулся, забыв про вожжи.

— Да что ж вы там делали-то? — Голос упал до шепота, будто нас могли подслушать. — На Хитровке-то? Люди туда не суются, а вы… барин молодой, из хорошего дому…

— Прогуляться, — кивнул я серьезно. — Место занятное. Хотел поглядеть, как оно там.

Извозчик хлопал глазами.

— Погля-адеть…

— Поглядел. — Я стянул с головы вшивую шапку, кинул под ноги. — Насмотрелся на всю жизнь.

Он покосился на мои руки