Из рук чужих? И так любил? Так нежно?

Этого, кажется, достаточно для того, кто одарен живым сердцем в груди. На одной чашке весов нежная родительская любовь Полиба, на другой – брошенное с пьяных глаз бранное слово. Диво ли, что первая победила?

Нет-нет: отправляясь в Дельфы, Эдип не сомневается в том, что он сын Полиба; он хочет только, чтобы Аполлон это торжественно подтвердил и этим пристыдил его врагов. Так поступали и в исторические времена: когда в Спарте возникли сомнения относительно законности происхождения царя Демарата, послали в Дельфы вопросить бога, и его ответ решил дело, – правда, этот раз в отрицательном смысле.

Впрочем, Эдипу дельфийский бог на его вопрос ничего не ответил, зато он предсказал ему, что ему суждено убить своего отца и жениться на своей матери. Это уже не обусловленный фатализм, а тот безусловный, который, согласно вышеразвитой формуле, получается из обусловленного как его беспощадно логическое развитие, при включении в цепь предопределенных событий свободной человеческой личности. Эта безусловность не ощущалась как таковая, пока предметом внимания бога и нашего был Лаий, а Эдип был лишь орудием его обусловленной гибели; но она получилась тотчас же, как только центр тяжести был с Лаия перемещен на Эдипа. Это перемещение было именно делом Софокла, впервые сделавшего Эдипа, а не род Лабдакидов вообще героем своей трагедии. Оттого-то он, повторяя мотив Лаия, отправил Эдипа в Дельфы, чтобы он и сам знал о тяготеющем над ним роке. Делал все от него зависящее для избежания его и тем не менее пал его жертвой.

Итак, ему суждено убить отца и жениться на матери. Это значит – повторяю, что со стороны Эдипа в этом никакого сомнения быть не могло, – убить Полиба и жениться на Меропе. Отсюда вывод один: нельзя возвращаться в Коринф. Эдип так и решил поступить. Он идет куда глаза глядят по дороге, ведущей на восток. На распутье – дельфийском распутье, как видит читатель, – с ним встречается старик на повозке с глашатаем и еще тремя спутниками. Возникает спор, затем дело доходит до насилия – пятеро против одного. Тем позволительнее этому одному защищаться всеми средствами; четверых он убивает, пятый спасается бегством. В героической Греции при полной необеспеченности больших дорог такие столкновения были явлением повседневным; они едва обременяли память молодого витязя и уж никак не тяготили его совести. Покончив с этим приключением – одним из многих, – Эдип пошел дальше.

Остановимся, однако. Как видно из сказанного, Софокл первый перенес столкновение отца и сына с потнийского распутья на дельфийское; это было прямым последствием отправления Эдипа в Дельфы. Но как попал туда Лаий? Это у Софокла ясно сказано: он хотел и сам вопросить оракул. О чем? Не все ли равно? Мало ли какая могла встретиться надобность в государственной ли, или в частной жизни! Последователь Софокла Еврипид призадумался и над этим вопросом и ответил на него так: он хотел узнать, подлинно ли погиб его младенец-сын («Финикиянки»). Но Софокл, повторяю, не счел нужным об этом распространяться.

Итак, Эдип со спокойной душой пошел дальше, через орхоменское царство в Фивы; здесь он застает Сфинкса. Откуда и как явился он? В киклической «Эдиподее» мотивировка имелась: хищную певицу послала Гера, оскорбленная нечестивым поступком Лаия. В трагедии Софокла Гера отсутствует и Лаий уже убит; старая мотивировка покинута, новой не дано. Это любопытно; вспоминается критика Толстого на шекспировского «Короля Лира» в сравнении с драмой его предшественника. Но стоит ли об этом рассуждать? Мотивировки нет, да и не нужно. Мы знаем ведь: Мира управляет событиями – она и Сфинкса наслала на Фивы, дабы исполнилось слово. И этот Сфинкс уже не просто хищник – он предлагает загадки и ставит свое собственное самоуничтожение в зависимость от их разрешения. Наш поэт и здесь заменил киклическую концепцию дельфийской и обогатил аттическую сцену двумя внушительными, глубокомысленными образами: загадочный Сфинкс, мудрый Эдип. Вскоре придумали даже, по замыслу очень недурно, и тексты как самой загадки, так и ее решения. Сфинкс предлагает следующее:

Есть существо на земле: и двуногим, и четвероногим

Может являться оно, и трехногим, храня свое имя.

Нет ему равного в этом во всех животворных стихиях.

Все же заметь: чем больше опор его тело находит,

Тем в его собственных членах слабее движения сила.

И Эдип отвечает:

Внемли на гибель себе, злоименная смерти певица,

Голосу речи моей, козней пределу твоих.

То существо – человек. Бессловесный и слабый младенец

Четвероногим ползет в первом году по земле.

<Дни неудержно текут, наливается тело младое;

Вот уж двуногим идет поступью верною он.>

Далее – старость приспеет, берет он и третью опору, —

Посох надежный, – и им стан свой поникший крепит.

Так ли представляя себе дело Софокл, мы не знаем. Но как бы то ни было, загадку Сфинкса Эдип разрешил; хищница бросилась в пропасть, а Эдипу досталась награда, обещанная правителем Креонтом освободителю города, – рука царственной вдовы и держава. «Сын Полиба» стал царем фиванским и мужем Иокасты, своей неузнанной родной матери.

Около пятнадцати лет прожил он в счастливом браке с ней, прижив за это время четверых детей. Старшей была дочь; ее мать, с тайной мыслью о давно погибшем первенце, назвала загадочным именем, «взамен рожденной» – Антигоной; второй явилась опять дочь, которую благодарный отец назвал по имени бога фиванской реки Исменой. Потом настало завершение счастья, один за другим два сына; им Эдип дал подобающие царевичам имена Полиника и Этеокла – «Велегнева» и «Истослава». Страна процветала, граждане боготворили своего мудрого и великодушного царя. Одна только Мира, забытая, но неумолимая, по-прежнему стояла в тени, вперяя в счастливцев свой неусыпный взор.

Наконец, настало и ее время: над Фивами разразилась чума. Здесь – начало нашей трагедии.

* * *

В Греции было принято по поводу каждого тяжелого несчастья, свидетельствующего о гневе богов, обращаться за советом в Дельфы. Совет был обыкновенно сакрального характера: бог указывал тех богов и героев, в честь которых надлежало или возобновить забытый старый культ, или учредить новый. В данном случае это было тем более уместно, что чума еще со времени «Илиады» считалась аполлоновским бичом. Было поэтому вполне естественно, что Эдип отправил в Дельфы «феора»; эту почетную службу он возложил, что тоже было вполне естественно, на второго после него