не шелохнулся. Он дружески поздоровался с ним и попросил сына отнести пустую бутылку с водой к крану, а затем с беспокойством оглядел своего коллегу: пыль на его одежде, следы крови на воротнике куртки и опухший нос… Вик проигнорировал его пристальный взгляд и положил цветы на могилу.

— Спасибо, что пришел, — сказал Вадим. — Ты не был обязан.

— Я знаю.

— У тебя ужасный вид. Что ты натворил?

— МаммаМ опять вытворял свои фокусы. Он всё время висит у меня на хвосте. Из-за него я чуть не разбил себе лицо на лестнице в подвал.

— Не ври, пожалуйста. Во что ты там вляпался?

Вик сморщил нос в гримасе. Ничего не было сломано, но боль была просто невыносимой. Он уставился на мемориальную доску.

— Помнишь, как однажды наши жены захотели устроить барбекю вместо нас?

— Вик…

— Мы были дома, Томас ещё не родился. Мы развлеклись, поменяв все роли на один вечер, включая профессии. Они были копами, ты стал психиатром, а я — банкиром…

Вадим засунул руки в карманы.

— Одно из самых катастрофических барбекю в истории человечества, — подхватил он. — Был такой взрыв пламени, что чуть не сгорела маркиза на террасе. Твоя жена махала решеткой, как одержимая, а моя поливала угли из лейки…

Вик кивнул.

— Когда мы наконец смогли съесть то, что отдаленно напоминало колбаски, мы по очереди рассказали, как у каждого прошел день. Я начал первым, рассказал пару глупостей про банк, которые всех рассмешили. Натали подхватила тему, от души подшутила над нами, завершив свой рассказ историей о своих пятничных раклетах в бригаде. А потом настала очередь Элизабет. Она сказала: - Мой день? Возможно, он был насыщенным или болезненным, возможно, это был худший день в моей жизни или самый счастливый, но вы этого не узнаете, потому что я оставлю его при себе. Как и все остальные. - После этого она задала тебе вопрос. Ты это помнишь?

Вадим бросил взгляд на своего сына, который медленно возвращался, привлеченный различными могилами.

— Она спросила меня, больно ли быть хранителем чужих страданий.

— Точно она спросила: - Боль людей причиняет больше боли, когда ты держишь её в себе? - И ты тут же ответил: - Этот вопрос нужно задать полицейскому…» Мы посмеялись, продолжили приятно проводить вечер, и в тот момент я не понял. Я не понял, что она воспользовалась игрой, чтобы задать тебе вопрос, который не осмеливалась задать в реальной жизни. Я также не понял, что ты, оставаясь в роли психолога, объяснял ей, что она получит ответ только в том случае, если затронет эту тему в реальной жизни…

Вик повернулся к своему другу.

— Я так и не узнал, решилась ли она в конце концов на этот шаг.

Вадим прижал большие пальцы к уголкам глаз, чтобы стереть маленькую слезинку.

— Да, она решилась… И я признался ей, что эти переживания причиняли мне боль. Что, отказываясь делиться ими, они оставались как гноящиеся раны, которые в конце концов загнивали, но что говорить об этом было ещё хуже, потому что это означало заразить того, кто слушает. Она просто кивнула и сказала мне, что в своей профессии переживает точно то же самое.

С этими словами он перекрестился, а затем они присоединились к Томасу на центральной аллее.

— Пошли, малыш…

Тот бросил последний взгляд в сторону могилы и побежал впереди них к выходу. Вадим был рад, что эта первая встреча со смертью прошла для его сына хорошо. Он слегка толкнул друга в плечо.

— Я понял, что ты мне ничего не расскажешь, но просто пообещай, что это не какая-то фигня. Мы и так уже в поле зрения босса… Не хватало бы ещё, чтобы ты выкинул какую-нибудь глупость!

— Обещаю. Ничего серьёзного.

Вадим пристально посмотрел ему в глаза, а потом наконец снова зашагал.

— Ладно, в таком случае, приходи к нам на ужин. Если, конечно, у тебя уже нет других планов?

В тишине кладбища Вик немного помедлил с ответом. У Мари-Поль Курвье не было ничего поесть. Он оставил ей только миску, наполненную водой, как утром сделал для МаммаМ. Когда он улыбнулся Вадиму, он снова услышал, как тот кричит у него в голове.

— А ужин вдвоём с моей собакой считается?

31

В это воскресное утро тренажерный зал был переполнен. Сибилла потела на эллиптическом тренажере, а Эрван поднимал гантели чуть поодаль. Под зажигательную музыку Тибо тренировал группу женщин на поролоновых матах. Здесь царила электрическая, нестандартная атмосфера, словно все эти сдержанные люди вдруг раскрепостились в физической нагрузке.

Через четверть часа Сибилла почувствовала странное ощущение: она уже была на грани изнеможения, задыхалась, и тем не менее её сердце казалось удивительно крепким, а бедра — особенно сильными. Эти движения ног, пульс в висках, эта внутренняя боль — всё это было ей знакомо, как будто запечатлено в её клетках. Тогда её охватила уверенность: в прошлом она, должно быть, занималась спортом на достаточно высоком уровне.

Однако в данный момент она всё же прижала ладонь к красной кнопке, не в силах продолжать. Психиатр советовала ей не переусердствовать. Голова у неё немного кружилась, и в мутном взгляде вырисовалось лицо. Микаэль Аллиетт наклонился над ней.

— Всё в порядке?

Сибилла жестом дала понять, что всё в порядке. Однако Аллиетт помог ей сесть на скамейку прямо позади. Там по ней пробежал дрожь. Прежде чем отойти, военный прикоснулся к ней каким-то странным образом. Его рука прошла от нижней части её спины до плеча. Это не было движением, чтобы поддержать её. Скорее, это было похоже на ласку. С полотенцем на шее мужчина вышел из зала. Сцена была мимолетной, ничем не примечательной. Однако в этот момент Сибилла вспомнила, как он смотрел на неё из-за своих шестиугольных очков, когда они встретились в первый раз. Немного потрясённая, она надела куртку.

Десять минут спустя она снова оказалась на свежем воздухе, в одиночестве. А Эрван тем временем продолжал свою сессию изнурительных упражнений. Она устремила взгляд вдаль, на клинику «Археос, - где на следующий день днём у неё было назначено сканирование, а затем окинула взглядом главную улицу, на случай, если увидит Мелиссу. Она не видела её с тех пор, как побывала у неё дома, и очень хотела вернуться туда, но муж Мелиссы высказался ясно, и Сибилла не хотела