по-прежнему не снимал его и на ночь — молчал уже третьи сутки: теперь Джону некуда было торопиться.

Время от времени Рессел посматривал на груду постельного белья, под которой скрывался мальчишка. Тот почти не шевелился: если не знать о его присутствии, издалека можно не заметить. Вот Анна, кажется, и не заметила. Что ж, мальчик придумал неплохой способ то ли прятаться от мира, то ли просто его не видеть. А может быть, он, как и сам Джон до определенного возраста, считал, что эффект закрытых глаз имеет обратную силу: раз мне никого не видно, значит, никому не видно меня. Хорошая штука. Жаль, на исходе пятого десятка она совсем не работает.

— Вот уж не думал, что стану заниматься чем-то подобным, — признался Линден. — Конечно, всякое случалось, но рыться в старье, подыскивая одежду ребенку, — такого у меня еще не было.

— С моей работой можно ждать всего. А это, по крайней мере, лучше, чем приводить в чувство буйного ремонтника с алкогольным отравлением или зашивать наживую того же ремонтника, потому что анестезия противоречит его религиозным убеждениям, — рассудительно сказал Петер.

Джон усмехнулся. Похоже, к окончанию учебы парень приобрел немалый опыт и был вовсе не тем зеленым неумехой, каким показался Ресселу при первом знакомстве. Мальчишке с его переломом явно повезло: вряд ли годы спустя он будет страдать от болей в суставе.

— Первую практику я проходил в службе неотложной помощи на машиностроительном гиганте, — пояснил юноша, словно отвечая на мысли Рессела. — Так полагается, и неважно, какая у тебя потом будет специальность. Веселые были дни.

— А я в первую практику был техником на летном поле и однажды здорово напортачил, — произнес Линден и стал рассказывать о том, как ему влепили двойной выговор за пропущенную неисправность.

Очередная посылка с вещами улетела со станции неделю назад, и в контейнере лежал разный невостребованный хлам. Однако на дне кучи нашлись потрепанные синие брюки, сшитая из грубой серой ткани кофта с непомерно длинными рукавами и почти новые детские сандалии. С задачей одеть мальчишку Петер легко справился в одиночку: он аккуратно вытащил его из-под одеяла, усадил на койку и несколькими уверенными, но бережными движениями поместил его тощие руки в рукава, а ноги — в штанины. Миг — и рыжая голова высунулась наружу; широкий ворот сполз, оголив плечо. Мальчик воспринял одевание с тем же безразличием, с которым переносил все медицинские процедуры. Его реакция на одежду и новые ощущения ограничилась тем, что он выпростал кисти из рукавов, пошевелил растопыренными пальцами и тут же спрятал их обратно.

— Отлично, — похвалил Петер. — А теперь встань и пройдись, — и он легонько потянул ребенка за плечи.

Казалось, мальчишка понял, что от него требуется, — или сам захотел слезть с надоевшей койки. Он постоял, вытянул носок и попытался ощупать пол пальцами ноги, а потом сделал несколько шагов боязливой походкой человека, впервые в жизни надевшего обувь. Желтые сандалии болтались на узких ступнях. Петер присел перед мальчишкой и потуже затянул ремешки.

— Ну что, так удобнее? — спросил он.

Ребенок молчал. Его глаза скрывались за падавшими на лоб нечесаными волосами.

— Хорош, — сказал Линден.

— Да, сойдет, — согласился Петер.

Рессел думал иначе, но говорить ничего не стал. Мальчишка выглядел чуть лучше, чем вчера, — но все равно ужасно. Бесконечно далекий от людей, наблюдавших за ним с расстояния вытянутой руки, он застыл между рядами пустых коек, теряясь в объеме зала. Рыжие пряди, снова грязные, падали на ссутуленные плечи, рукава кофты, на четверть пустые, свисали почти до колен, и Джону казалось, будто на самом деле мальчик давно не был живым, но почему-то продолжал стоять, прислоненный к невидимой опоре. С улицы в окна затекали сумерки. Энди опустил голову и обхватил себя скрещенными руками. По стене метнулась изломанная тень, и Джон вдруг понял, что именно не давало ему покоя.

Спустя полгода после начала оккупации войска очистили от захватчиков часть освоенной поверхности Маруги, небольшой промышленной планеты, третьей от светила в одной из приграничных систем. Это была первая успешная операция подобного масштаба, в результате которой освобожденный центральный город стал главным опорным пунктом в дальнейшей борьбе за территорию планеты. В те дни в новостных сводках впервые зазвучала робкая надежда — Рессел хорошо помнил, как из колонки громкоговорителя, чудом уцелевшей на развороченной площади, сквозь шум и треск доносились обрывки далекого торжественного сообщения, переданного во все административные единицы, а сам он стоял, привалившись к усталой искалеченной машине, и жадно пил из фляжки теплую воду с привкусом ржавчины. Кружилась голова, и город, с четырех сторон черневший в руинах, продолжал разваливаться на куски у Джона перед глазами. По площади бродили пилоты доверенного Ресселу звена — трое из четверых, возбужденные и пришибленные пережитым, и он беспрестанно искал их взглядом. В толпе людей, одетых в военную форму, терялись ошалевшие, худые и оборванные горожане, месяцами не покидавшие убежищ; их было совсем немного. Ближние бомбардировщики наносили точечные удары по энергостанции, двум портам и военным объектам, щадя жилую застройку, но избежать серьезных разрушений и потерь среди мирного населения не удалось. Позже стало известно и другое. Наибольшее число жертв оставила не бомбардировка, а карательная акция, напоследок устроенная захватчиками: около трехсот местных жителей были заперты в подвале школы и отравлены газом. По распоряжению штаба личный состав частей, освободивших город, на время стал похоронной командой. Два дня на улицах разбирали завалы, жгли костры и копали траншеи. На вынесенной из здания школьной доске записывали имена тех, кого смогли опознать. Извлеченные из подвала тела складывали на ступенях корпуса. Спускаясь по этим ступеням с пожарным багром на плече, Джон Рессел перешагнул через тонкую детскую кисть с почерневшими пальцами, а потом наклонился и укрыл ее краем брезентового мешка.

— Стажер Димитров, куда вы запропастились? Вас ждут на послерейсовый осмотр! — прогремел селектор.

Петер ткнул закрепленную на воротнике куртки кнопку связи.

— Бегу! — крикнул он и повернулся к мальчику. — Запомни, Энди: это Джон Рессел. Тебе придется пойти с ним и во всем его слушаться. Он тебя не обидит. Хорошо? А потом ты отправишься туда, где ты будешь жить. Я потом тебе все расскажу, не сейчас. Попозже.

Джон подумал, что в этих наставлениях нет нужды, но Петер проговорил каждое слово, серьезно глядя на мальчика. Тот молчал, и было видно, что он все сильнее и сильнее сжимается, словно сдавленная с двух сторон пружина.

— Дружище, пойдем с нами, — сказал Линден.

Ребенок отшатнулся и спрятался за спину Петера, тем самым впервые дав понять троим взрослым, что среди