Через несколько шагов я стою рядом с ней, глядя на дверь лифта.

— Четвертый этаж, — жестко говорит она.

— Ладно.

— Одна большая двуспальная кровать.

— Все в порядке.

— Нет. Я буду спать на раскладной кровати. Они ее

поднимут.

— Санни, это совсем не обязательно. Это просто кровать. Мы спали вместе прошлой ночью.

Она поправляет сумку на плече и задирает нос.

— Да, ну, это было до того, как я опозорилась и решила, что злюсь на тебя. Так что я возьму раскладушку.

Я сопротивляюсь желанию закатить глаза. Я рад, что она не будет такой же тряпкой, как с этим придурком, но я также не привык, чтобы она злилась на меня.

Когда лифт звенит, я махаю ей рукой, позволяя себе опустить глаза на ее задницу, когда она заходит внутрь. Всего день назад я наблюдал, как она заходит в озеро в нижнем белье, но мне кажется, что прошли недели.

Думаю, прошли годы.

— Ты слышала от отца? — спрашиваю я, когда двери закрываются.

— Нет. То есть, ну да. Он писал. И звонил. И написывал. Но, честно говоря, мне не нравится его тон, поэтому я его тоже игнорирую. По крайней мере, пока он не спросит, как у меня дела или в безопасности ли я, а не просто потребует, чтобы я вернулась.

— Справедливо.

Я слышу, как ее зубы лязгают под тихую музыку в лифте.

— Если подумать, я как-то покончила с мужчинами в целом сейчас. — Одна рука машет мне вверх и вниз. — Все вы.

— Также справедливо.

Теперь она поворачивается ко мне.

— Почему ты должен быть таким чертовски любезным, Джаспер?

— Потому что я твой друг, Санни. Ничто никогда не изменит этого. Если тебе нужно поныть из-за чего-то, даже если это что-то — я, я буду этим человеком для тебя.

— А что, если я вернусь к Стерлингу?

Все мое тело замирает. Ни единого шанса. Я знаю, что она подстрекает меня. И это работает.

— Нет.

— Ты думаешь, что можешь просто так ввалиться, скажи мне, что ты — ее руки образуют саркастические воздушные кавычки, пока она продолжает, — вроде заинтересован всего через несколько недель после того, как я должна была выйти замуж, и я собираюсь взять тебя за руку и умчаться в закат? После этих последних недель я, должно быть, кажусь тебе очень глупой, но я не настолько глупа.

Дверь открывается, и она выбегает из лифта и идёт по ковровому коридору, от неё исходит раздражение. Она смеётся. На самом деле смеётся.

Потому что, конечно, смеётся. Только она могла смеяться в такой момент.

— Это безумие, — бормочет она, поворачивая за угол и находя нашу комнату. Один взмах ключа, и она оказывается в помещении, бросив сумку на стул. Она мчится к окну, где стоит, уперев руки в бёдра, выделяясь белым силуэтом на противоположной стороне стекла.

— Ты не вернёшься к нему.

Она небрежно пожимает плечами.

— Может быть, я так и сделаю. Ты не говоришь мне, что делать, Джаспер.

Пока нет. Но я так и сделаю.

— Нет.

Она разворачивается, ее голос пронзает комнату, словно она бросила дротик прямо мне в грудь.

— А почему бы и нет?

— Потому что он высасывает из тебя жизнь! — Она откидывается назад, явно шокированная громкостью моего голоса. — И я хочу вдохнуть ее обратно.

На этот раз ее смех совсем не веселый.

— Годы, Джаспер. Годы. Годами я была младшей кузиной, младшей сестрой, хорошим другом. Годами я видела тебя. Ждала тебя каждое лето. Наблюдала, как ты ходишь на свидания с женщинами, которые не были мной — которые никогда не будут мной. Я была больна тобой. И тогда я смирилась с тем, какими мы были. Я приняла, что я всегда буду хотеть тебя, а ты никогда не захочешь меня вернуть. Я убедила себя, что иногда величайшая любовь в нашей жизни будет нашими самыми близкими друзьями. И меня это устраивало.

Мой живот сжимается, грудь сжимается, а тошнота накатывает.

— Мне стало чертовски комфортно в моей голове, где я могла хотеть тебя таким образом, но была уверена, что ты не хочешь меня вернуть. А теперь? Ты просто передумал? Волей-неволей? Когда эмоции уже накаляются у нас обоих? Это безумие.

— Я не просто передумал.

Я боюсь того, что собираюсь сказать ей. Она уже злится на своего отца, и мне ненавистна сама мысль о том, что я заставлю ее его ненавидеть. Потому что, услышав то, что она мне только что сказала, я знаю, что это ранит ее.

— Тогда объясни мне, в чем тут смысл!

Мой голос падает, и глаза тоже.

— Это был твой отец.

— Что?

Я поддеваю края кепки, опуская козырек, чтобы защититься.

— Это было осенью, когда ты получила место в своей компании. Наконец-то стала профессионалом. Получила роль в «Щелкунчике». Я пришел, чтобы помочь тебе переехать в твою новую квартиру в центре города. Тебе было восемнадцать, а мне двадцать четыре».

— Я помню. — Ее голос тихий, глухой.

— Нам было весело все организовывать.

Она кивает.

— Так и было.

— Я обеспечил себе место в «Гризли». Прорвался из фермерской команды.

— Я помню, — повторяет она.

— У нас обоих все было так хорошо. Я был так рад за тебя. Так рад был увидеть тебя на сцене. Иметь друга из родного города рядом со мной.

Теперь ее глаза блестят.

— Но твой отец застал меня уходящей от тебя. — Я сглатываю, смотря на свои руки, руки безвольно лежат по бокам, прежде чем скрестить их и просунуть друг под друга, как щит. — Он угрожал потянуть за ниточки со своим другом, который владеет командой, и вычеркнуть меня из состава, если я когда-либо перейду эту грань с тобой. Он сказал мне держаться от тебя подальше. Что он никогда больше не хотел видеть меня в твоем присутствии одну.

Она по-прежнему ничего не говорит. Ее детская грусть пронзила меня с нервирующей интенсивностью.

— Тогда ты была для меня еще ребенком. Я действительно не думал о наших отношениях в этом смысле, но он все равно меня напугал. Слоан, ты должна понять, у меня не было ничего, кроме того, что я хорошо играл в хоккей. Я был чертовски хорош в хоккее. Достаточно хорош, чтобы вытащить себя из той канавы, в которой я остался. А твой отец? Он просто достаточно силен и связан, чтобы выполнить свои угрозы.

Ее нижняя губа дрожит, а глаза моргают.

— Но почему он хочет, чтобы ты держался от меня подальше?

Я морщусь, и протираю рукой