Кристоф выбирает столик в глубине зала. Как правило, он садится за него, когда ему нужно заполнить отчеты о расходах в поездке и проверить командировочные счета. Джосс, высокая жилистая бабенка с голосом, как у Клаудии Кардинале, спросила, что он будет. Кристоф заказал кофе и стакан воды.

Только из-за Джосс это полумертвое заведение еще как-то держится на плаву – благодаря ее неуемному рвению, зацикленности на чистоте (что объясняет легкий запах отбеливателя и неустанное протирание столов тряпкой), а также неоспоримой власти над своей паствой: по большей части, стариканами, за чьим питанием, как и за приемом лекарств, она ревностно следила, а еще юристами из находящегося поблизости здания суда, что втихаря забегали к ней спокойно пропустить стаканчик, торговцами с рынка в рабочие дни, загнанными почтальонами и, конечно, бесхозным мусором – алкашами-профессионалами, знавшими, что здесь они всегда найдут приют после тяжкого дня нескончаемой жажды. Они-то, кто за стойкой, кто скромно за столиком в уголке, тянули золотистые ликеры или вино сомнительного цвета, быстро опрокидывая бокал-другой, в мятых куртках, с лоснящейся от пота кожей. Посетители наблюдали за ними, словно за диковинными полупризрачными существами в гигантских океанариумах. Время от времени какой-то барный стул оставался без хозяина. Значит, тот ушел в мир иной.

Кристоф захаживал сюда уже не помнит сколько лет, и всегда один. Он обнаружил это пристанище незадолго до рождения Габриэля, и оно стало для него чем-то вроде собственной утробы, пока Чарли вынашивала их сына. Сто раз она просилась пойти сюда вместе с ним. Но он не поддался.

Как вспомнишь, так вздрогнешь. Он влюбился в эту девицу с первого взгляда – любовь мальчишки, которая затмевает собой весь свет, когда сносит крышу. Как же он старался ее добиться! По правде сказать, Чарли была старше и, казалось, принадлежала к другому, чуждому миру. Уже с пятнадцати лет она тусовалась на концертах со странными чуваками, маргиналами, среди которых мешались скинхеды и панки, все как один леваки, в косухах и бомберах, которых объединял один лишь общий интерес: низкопробный рок. Она курила уже в средней школе, а на переменках читала книжки из серии «10/18», американцев «потерянного поколения». И, в то время как большинству ее ровесников приходилось буквально отвоевывать право гулять до полуночи, для нее было совершенно нормально ходить по кабакам и ночевать, где вздумается.

С четырнадцати до двадцати пяти лет Кристоф встречался с ней по принципу азбуки Морзе – пунктиром, урывками, но, несмотря на это, все считали их парой. Чарли жила в одном из типовых домиков в Со-ле-Серфе вместе с бабкой и дедом, которые не лезли в ее жизнь и в основном проводили время за игрой в Таро у соседей. Они запирались в ее комнате под самой крышей и часами любили друг друга – о, эти первые недели поистине охренительного траха, изумление от того, что такое вообще возможно, тело любовника каждый раз новое, как PlayStation под елкой, облизывания с ног до головы, пот, телесные соки, влажные простыни, возьми меня, кусай меня, не отпускай. Они могли вдруг очнуться после двухчасового неустанного безумия, все взмокшие, и просто лежать, глядя в потолок, а она, закурив, спрашивала: «Ну как, ничего?» Ну конечно, еще бы, и они начинали по новой, пока не слышали, как внизу открывается дверь – только и хватало времени, чтобы напялить одежду – под ней липкое тело с соленой кожей – и включить телек, будто так и сидели. «Вы что, даже не выходили в такую чудесную погоду? – спрашивала бабуля. – Небось, голодные?» Да они просто умирали с голоду и позже, в кухне, с жадностью набрасывались на магазинные булочки, обмениваясь искрометными взглядами.

Впрочем, по здравому размышлению выходило, что они куда больше собачились, чем трахались. У него были тренировки, у нее друзья, парни, с которыми она не хотела его знакомить, все взрослые, гонявшие на раздолбанных тачках и возившие ее на концерты в какие-то богом забытые места в Вогезах или От-Саоне и на сомнительные вечеринки на складах да под мостами. Как-то раз он даже нашел в кармане ее джинсов пакетик экстази. А сам он однажды, во время спортивных сборов в Праге, сходил с товарищами по команде в бордель, и, разумеется, Чарли обо всем узнала. В гневе она ударила его головой в нос и целых два месяца не желала с ним разговаривать.

Но что было неотъемлемой чертой Чарли в ту эпоху, так это приступы херни, отчаяния, хандры, тяжелого депрессняка. Была в этой девице какая-то червоточина, черная дыра, которая поглощала весь свет снаружи.

– Что будем делать?

– Не знаю. Сама чего хочешь?

– Ничего.

Еще минут десять молчания и вздохов, потом она начинала делать вид, что прибирается, и говорила, мол, все, проваливай. Кристоф садился на свой скутер и возвращался домой мрачнее тучи, ведь он отлично знал, что будет дальше. Она позвонит Наташе, своей лучшей подружке в кафе, чтобы замутить что-нибудь с этими придурками – Кессом, Каримом и коротышкой Тьерри, все безработные, вечно обкуренные, день-деньской они трындели про свою жизненную философию неудачников. Кристоф представлял, как все они сидят в старом «рено» где-то на обочине, курят да ржут в тесноте своего аквариума. А может, щупают друг дружку или чего похуже.

В тот же период Кристоф параллельно замутил с Шарлоттой Брассар, напротив, такой хорошенькой и чистенькой. Малышка его боготворила, и ее слепая преданность сглаживала оплеухи, которые наносила ему Чарли. Оглядываясь назад, он думал, до чего же дикая ему досталась юность – теперь он будто видел ее, как пейзаж из окна мчащегося поезда, ничего толком не разберешь. Ведь по большому счету главное место в его жизни тогда занимал хоккей.

После школы – она все же сумела сдать экзамены с первого раза – Чарли свалила в Дижон, где жил ее отец, чтобы учиться на социолога. А он остался на второй год, и теперь они виделись лишь от случая к случаю, в основном на каникулах, когда она приезжала в их городок, чтобы навестить бабушку с дедушкой. Они могли столкнуться на улице или в проходе «Монопри», и их всегда охватывала неловкость.

– Как дела?

– Супер. А ты что поделываешь?

Эти встречи каждый раз сильно выбивали Кристофа из колеи. Его раздражало, что в ней все еще столько от подростка: блестящие, словно камушки на дне ручья, глаза, идеальная, с янтарным отливом кожа, легкая озорная походка, те же маленькие грудки под футболкой, почти всегда без лифчика. Но перемены, произошедшие в ней, огорчали его