«Гольфа» и пригнув голову, Кристоф ждал продолжения, чувствуя, будто ночь навалилась на него всей своей тяжестью.

– Вы хотя бы обращались к специалисту?

– Конечно. Ходили на консультацию к неврологу.

– Когда?

– Две или три недели назад. Все еще ждем результатов.

– В любом случае, понятно, что дело плохо. А про наш отъезд ты ему сказал?

– Пока нет. Боюсь, это станет для него новым ударом.

Тогда Чарли высунула голову наружу:

– Скажи ему сам. Иначе это придется сделать мне. Идет?

Кристоф согласно кивнул. Тогда она подняла стекло дверцы. А он остался стоять, глядя им вслед: мать и дитя в черной машине. Женщина, которую он знал со школы, с которой занимался любовью и наживал долги, с которой ссорился и с которой наконец расстался. А теперь еще и это. Сына отнимут. Только сейчас он словно осознал все по-настоящему. И что он станет делать с этой пустотой, образовавшейся в его жизни?

10

Впервые Кристоф увидел Чарли за три года до окончания школы, в момент, когда ей со всего размаху залепили пощечину.

Она недавно, в середине года, перевелась в их коллеж Луи-Арман, потому что ее отчислили из частной школы в центре Корнекура, и с самого начала даже не думала скрывать, что в грош не ставит своих новых одноклассничков. Это явно читалось в ее поведении – с таким высокомерием она смотрела на них, «плебеев», почти не общалась, а на уроки приходила с пустыми руками.

Развлечений в их маленькой провинциальной школе было немного, и с первого же дня она превратилось в звезду номер один. Поскольку она родилась в январе, да еще оставалась на второй год, то была совсем взрослой девицей шестнадцати лет – сероглазая, с челкой и дерзким видом, носившая даже зимой конверсы и куртку-бомбер с оранжевой подкладкой. Очень скоро поползли слухи. Болтали, что ее выперли, потому что застукали в туалете с надзирателем, потому что торговала травкой или обматерила преподавателя. А еще говорили, что она подралась с парнем, который дернул ее на лестнице за хвост. Их разнимали трое, и в итоге обидчик грохнулся и сломал себе копчик. Это слово будило тревожное любопытство, и само по себе создавало вокруг девушки героический и пугающий ореол.

В классе она всегда сидела на задней парте, как правило, одна, развалившись на стуле – или не скрываясь спала, уронив голову на скрещенные руки. Наблюдая за ней – девчонкой, юной женщиной с мужскими замашками, бледной, опасной, – все чувствовали любопытство. Она беспокоит и преподавателей, которые надеются, что ее поскорее переведут в более подходящее для таких детей учреждение. Марко быстро замечает интерес Кристофа к этой дикарке и высказывает свои мысли по этому поводу.

– Дрянь-девка. Строит из себя.

Кристоф точно помнит, что впервые увидел Чарли в первый же день ее появления в коллеже. Впрочем, не факт. Память бывает капризна, а легенды обычно одерживают верх. В любом случае, было так: она стояла во дворе лицом к лицу с надзирателем месье Жюнкоза, мужчиной лет сорока в вечно захватанных очках, который носил бордовые блейзеры и мокасины с металлической пряжкой сбоку, и чья работа с незапамятных времен – следить за поведением школоты. Пятна от чернил на спине, посаженные во время инспектирования школьных коридоров, ясно указывали на отношение к нему детей.

Кристоф видит: тот отчитывает Чарли, и, хотя слова до него не долетают, он буквально слышит его писклявый голос и вычурный лексикон – а месье Жюнкоза любит ввернуть словечки вроде «недоимка» или «фигурант». Вдруг у Чарли сморщивается лицо, и она произносит фразу, зажав пальцами нос – надзиратель явно шокирован. Потом дает ей оплеуху – точную, со всей силы – и удаляется широкими шагами, хлопая себя по всем карманам, но явно ничего не находя. После этого, кстати, у него начинается форменная зависимость от «Тик Така».

Чарли такая, ее боятся. Она притягивает неприятности – или нарочно навлекает, если по какой-то причине они не находят ее сами. Кажется, она специально ищет приключений на свою задницу. Когда Кристоф, которому в ту пору еще нет пятнадцати, глядит на нее, у него в груди происходят тектонические сдвиги, управлять которыми он не властен. Часто у него возникает ощущение, что он просто не в силах сопротивляться. Он не может выбросить Чарли из головы. Она находится рядом постоянно, как фоновая музыка, даже когда он думает о чем-то другом. Дома он бунтует, отказывается накрывать на стол, не делает уроки и только торчит перед телевизором, словно наглотавшись седативного. За ужином мать спрашивает: «Ты что, не голоден?» А он даже не удосуживается ответить. Теперь они с Жюльеном – два сапога пара, им бы на сцене выступать в амплуа «вечно угрюмые подростки».

– Милая картина, – замечает Сильви, а Жерар, громко хлюпая, молча доедает свой суп.

Как-то в ноябре, после особенно скучного урока математики, Кристоф стоял у окна на третьем этаже на перемене перед немецким, прижавшись лбом к стеклу, погруженный в свои горькие тоскливые мысли, глядя на муравьиные передвижения детей внизу. Рядом был Грег, правда, не настолько мрачный, хотя и его не особо радовали перспективы сегодняшнего дня, с историей и географией под занавес. Кристоф вздыхает. И вдруг видит, как через двор идет Чарли. Черт, даже сверху она выглядит высокой. Он провожает ее взглядом: почти военная, быстрая походка, ноги как стрелки компаса, хвост раскачивается из стороны в сторону, на плече сумка «Готча». И он не выдерживает.

– Пошли, дело есть, – говорит он.

– Какое?

– Пошли, говорю.

Грег слетает вниз по лестнице вслед за другом, не требуя объяснений. В отличие от Марко, у которого первый иностранный – английский, поэтому он сейчас на уроке, Грег не ботан и не завистник. Кроме того, у его родителей свой ресторанчик, и он частенько залезает в кассу, так что в карманах у него водятся деньжата. Так что именно ему приходится раскошелиться, чтобы купить билеты на одиннадцатый автобус, в который только что запрыгнула Чарли.

Кристоф быстро отыскал ее глазами. Сидит у окна, надев наушники, устремив взгляд на пейзаж за окном. Он гадает, где именно она сойдет. Грег тоже:

– И куда мы собираемся причалить?

– Не знаю я.

– Да чего ты хочешь? Предложить ей встречаться?

– Заткнись…

Автобус тяжело тащится, пересекая пешеходные улицы, перебирается через мост и дальше, в направлении Сен-Лорана, постепенно пустея, и уже становится невозможно скрыть их настырное, почти неприличное присутствие. Наконец Чарли поднимается и равнодушно скользит по ним взглядом, не замечая. Опершись спиной о поручень, она