Детская. Свеча горела на столике — нянька зажгла и ушла, или не уходила, Николай не видел. Алексей сидел в кровати. Одеяло сбито. Руки вцепились в подушку. Лицо мокрое — от слёз, и бледное, и тени под глазами тёмные, и на руках — синяки, старые, жёлтые, и свежие, которых быть не должно, потому что его никто не трогал.

— Лица, папа. — Голос тонкий, хриплый от крика. — В окне. Лица.

Николай сел на край кровати. Обнял — осторожно, как обнимал всегда, потому что каждое касание — расчёт: не сжать, не прижать, не задеть, и в этой осторожности, которая длилась двенадцать лет, было то, чего Николай ненавидел, — невозможность просто обнять сына. Алексей прижался лицом к рубашке и дрожал, мелко, всем телом, и пальцы ухватились за ткань, и Николай держал его — легко, едва касаясь, — и этого было мало, и больше было нельзя.

Посмотрел на окно. Стекло тёмное, мокрое от конденсата. Капли стекали — медленно, криво, дорожками. За стеклом — ночь, снег, фонарь на аллее, жёлтый. Ничего.

— Нет лиц, Лёша. Капли на стекле. Видишь — капли текут.

Алексей не ответил. Дрожал.

Стук колёс по паркету — Аликс. Подъехала к кровати, рука легла на одеяло, рядом с рукой Николая. Алексей потянулся к ней, не отпуская отца.

— Он не выдумывает, Ники, — сказала. По-английски, как переходила, когда не хватало сил на русский: — He sees them. Every night. The same ones.

Николай посмотрел на окно ещё раз. Капли. Ночь. Снег. Фонарь.

— Капли, — повторил.

Аликс смотрела на него. Ждала. Николай открыл рот — и закрыл. На Румынском он видел и действовал. Здесь — мальчик говорит «лица», и Николай смотрит в окно, и видит капли.

Алексей лёг — медленно, и Николай укрыл его, и поправил одеяло, и рука мальчика — тонкая, с синяками на запястье — легла поверх одеяла, и пальцы не разжимались, держали край.

Николай погладил усы — быстро, нервно, не как утром перед зеркалом. Опустился на колени. У кровати, на паркете. Сложил руки. Закрыл глаза.

Молитва. Слова шли — привычные, знакомые, те, что с детства, те, что тысячу раз: «Отче наш, иже еси на небесех, да святится имя Твоё...» Губы шевелились, и слова шли, и всё было правильно — порядок слов, порядок вдохов, руки сложены, глаза закрыты, как положено, как учили, как делал каждый вечер и каждое утро.

И — ничего.

На фронте от молитвы одного священника трое засыпали. Тепло шло, тишина в голове, воздух густел. Николай это видел — своими глазами, двое суток назад, на коленях в грязи рядом со стариком из Почаева.

Здесь — ничего. Ни тепла. Ни тишины. Слова шли, правильные, в правильном порядке, и были — слова. Звуки. Выдохи.

Пальцы нашли крест на груди. Не тёплый. Не холодный. Металл температуры тела. Ни да, ни нет. Просто крест. Просто металл.

Читал дальше. «...да приидет Царствие Твоё, да будет воля Твоя...» И ждал — того, что приходило на фронте, того, от чего солдаты спали, того, что чувствовал рядом с иконой. Не приходило. Комната была комнатой. Мальчик лежал с открытыми глазами и смотрел на отца, который стоял на коленях и молился, и молитва не работала.

Замолчал. Молитва остановилась — не оборвалась, а кончилась, как кончается завод у часов: последнее слово, и тишина, и ничего после.

Сел на кровать. Положил руку на одеяло, рядом с рукой Алексея. Аликс — с другой стороны. Три руки на одеяле.

Алексей смотрел на него. Глаза голубые, отцовские.

Николай сидел. Свеча горела. Снег шёл за окном.

До утра.

Под утро — Николай не знал, сколько прошло, часы на камине в детской не тикали, или тикали, но он перестал слышать, — Алексей закрыл глаза. Дыхание выровнялось, пальцы разжались, и рука на одеяле расслабилась, и тень ушла с лица, и мальчик спал — впервые за ночь, может впервые за несколько ночей. Аликс подняла глаза на Николая. Кивнул: спит. Она откинулась в кресле, и плечи опустились, и рука нашла руку Николая, и сжала, и отпустила.

Николай встал. Тихо, чтобы не скрипнуть. Подошёл к окну — поправить штору, закрыть, задёрнуть, привычка, — и рука потянулась к ткани, и остановилась.

На аллее, за стеклом, в свете фонаря — трое.

Мужчина, женщина, ребёнок. Стояли на дорожке, в снегу, который шёл всю ночь и лёг на аллею и на их плечи, и на то, что было вместо голов, — и Николай смотрел, и не понимал, что видит, потому что у них не было лиц. Не закрытых, не отвёрнутых, не в тени — не было. Гладкое, ровное, как рисунок Марии, — солдат без лица, телесного цвета, — только это были не рисунок, а трое, и они стояли, и снег ложился на них, и не таял.

Мальчик видит это каждую ночь.

Рука на шторе. Задёрнуть — и не видеть. Отвернуться, лечь, записать «погода пасмурная», и утром — забыть, как забывал раньше: не записал, не подумал, не додумал.

Не задёрнул.

Рука опустилась. Пальцы сжались в кулак — медленно, палец за пальцем, как тогда, в блиндаже, перед генералом, который пил, пока его солдаты стояли в воде с чёрными глазами. Только тогда — гнев был горячий, быстрый, на человека. А сейчас — тяжёлый, медленный, глубинный, и шёл не от живота к горлу, а откуда-то дальше, из-под рёбер, из того места, где двенадцать лет жил страх за сына, и усталость, и бессилие, и всё это сплавилось в одно.

Николай стоял у окна и смотрел на них. Прямо. Не мигая.

Трое стояли на аллее. Снег на плечах. Без лиц.

Николай смотрел. Кулаки побелели. Дыхание ровное — не от спокойствия, от решимости, той, с которой стоят на бруствере, той, от которой тварям тяжелее, — и он стоял, и не отводил взгляда, и не боялся, потому что бояться было нечего: это приходило к его сыну каждую ночь, и его сын — двенадцать лет, гемофилия, синяки на запястьях — смотрел на это один, и если мальчик смотрел — отец будет стоять.

Долго. Минуту, может две. Свеча за спиной догорала. Снег шёл.

Трое сдвинулись. Не сразу — сначала ребёнок, потом женщина, потом мужчина. Не ушли — отступили, медленно,