class="p1">Я постоял с минуту. Кулагин стоял, не торопя. У него за месяц в Калаче выработалась эта манера — сообщить и стоять до решения, не давая мне выйти из ответа быстро.

— Григорий, по обстановке. Каменск в зоне фронта будет к концу августа. Бабка с матерью — там. Эвакуация для гражданских уже идёт, по той линии куда. Если они не эвакуируются сами, придёт момент — будет поздно. У нас в полку по сводкам ясно: к двадцатому числу немцы выйдут к восточному берегу Дона на широком фронте. Каменск — на правом берегу Северского Донца, в ста километрах от Дона. Это не сразу, но скоро. Я тебе не могу сказать точную дату по Каменску, потому что точной даты не знаю, но контур у меня в голове такой.

— Я знаю всё это, командир.

— Я отпуска тебе дать не могу. У нас послезавтра — машины. С пятого по двадцатое — сплошная работа.

— Я знаю и это, не прошу.

— Что ты можешь сделать — написать письмо. На бабке адрес есть?

— Есть. На отце адрес есть. Я ему писал в апреле, ответ — в мае, через колхоз. На колхозный адрес отец отвечает.

— Сегодня напиши отцу. Скажи: эвакуация, если можно — пусть сейчас, не к двадцатому. Я могу попросить Бурцева — он передаст письмо по политлинии, оно пойдёт быстрее.

Кулагин подумал секунду. Я по его лицу видел, что он эту опцию у себя в голове уже прокручивал, и что моя подсказка совпала с тем, к чему он сам шёл. У него за месяц в Калаче эта манера у меня в кабинете была вторая — прийти с готовым решением и просить от меня только подтверждения. В Кашине двенадцатого июня он был ещё другим: пришёл с вопросом, не с решением, и спрашивал, наш ли Каменск. Сегодня он пришёл с готовой формой: эвакуация через политлинию. Я ему её только закрепил. Это была траектория, по которой Кулагин в полку шёл от молодого ведомого к лётчику, способному самому принимать решения по своему — медленная, точная, без рывков. Я её у себя в голове отметил отдельно: «Кулагин к августу — почти готов на ведущего пары». До ведущего пары он у меня не дойдёт в этом томе, потому что Морозов сегодня вернулся, и место ведущего во второй паре — за Морозовым. Кулагин у Морозова в ведомых ещё месяц-полтора. Это нормально.

— Хорошо, командир. Я напишу до полночи. Отдам Бурцеву утром.

— Хорошо, тогда так и сделаем.

— Спасибо, командир, за помощь.

Он показал на карту и вышел. Я остался один. На столе у меня лежала рабочая тетрадка, и в ней под пятым августа я отдельной строчкой записал: «Кулагин — мать в больнице с 20.07, бабка пишет, Каменск к концу августа. Письмо отцу через Бурцева по политлинии — пойдёт 6.08 утром».

Я закрыл тетрадку. На стене землянки висел керосиновый фонарь, и его свет лежал на столе пятном. В углу полога у двери шевельнул сквозняк. Где-то снаружи прошёл часовой — тяжёлые сапоги по плотной земле, размерно. Завтра в шесть мы пойдём на работу, как и каждое утро с двадцатого июля. Послезавтра прилетят машины. Послезавтра вечером в моей семёрке сзади будет сидеть Михаил Ковальчук, сегодня девятнадцатилетний курсант стрелка-радиста, родом из Лохвицкого района Полтавской области. Между «сегодня» и «послезавтра» лежала одна ночь, одно утро работы, и один день ожидания. Я подумал об этом не специально — просто посмотрел на свою тетрадку, и в ней под завтрашним числом было: «работа в полосе Серафимовического направления; машины — после возврата». Под послезавтрашним — пусто.

Под послезавтрашним должно было быть: «машины». И «Михаил Ковальчук — в задней кабине». Я этих слов в тетрадку сегодня вечером не записал. Запишу завтра. По эту неделю в землянке у меня на столе из плоских предметов: книжка Толстого (Шумилов, с двадцать восьмого июня), письмо Морозова из госпиталя (с двенадцатого июля), и сегодняшняя моя рабочая тетрадка. К пятому в землянку прибавится ещё один плоский предмет — список стрелков-радистов с моей подписью о закреплении за машинами. К десятому — журнал по новым машинам, который Бурцев обещал передать мне завтра утром. К концу августа — кто его знает, что прибавится.

Я постоял у стола, посмотрел на полку с книжкой Толстого Шумилова, на письмо Морозова из госпиталя. У стола сегодня к ночи прибавился ещё один листок — лист бумаги, на котором я по разговору с Гладковым тридцать минут назад набросал шесть мотивов: «Лучинушка», «Полюшко-поле», «Тонкая рябина», и три без названия — собственные. Я их записал не для журнала, а просто потому, что в эту ночь у меня в кадре оказалась его гармонь, и я по ней понял, что у Гладкова за лето сложился свой репертуар. Завтра — первый из двух последних дней без новых машин в эскадрилье. Послезавтра в Калач прилетят восемь двухместных Ил-2 с авиабазы под Камышином, и на одной из них в задней кабине будет сидеть Михаил Ковальчук. Я подумал об этом коротко и положил листок с шестью мотивами под книжку Толстого, как кладут в стопку плоских предметов следующий по порядку.

Глава 16

«Ковальчук»

Михаилу Ковальчуку в село на Суле было пятнадцатого сентября сорок первого года, когда немцы пришли.

Это была суббота. С утра он работал на огороде с матерью, копал картофельную яму на зиму. К обеду на улице у соседа крикнули, что на другом краю села стоят немцы — две колонны, мотопехота, без боя. К двум часам Михаил с матерью сидел у себя во дворе. К трём — у их дома прошёл первый патруль. К пяти — немцы стояли уже в правлении колхоза, и староста, оставшийся с двадцатых годов в селе, выходил к ним кланяться. Михаил из окна видел старосту, его руки, его поклон. Староста с матерью Михаила к вечеру не разговаривал — они с матерью у него за двадцать лет никогда не общались близко, и сегодня тем более.

В тот же сентябрь в селе устроили перепись хозяйств. Михаил и мать значились по одному двору, по одной избе, по одной корове, по одной свинье в загоне, по двум курицам. Корову зимой увели — не немцы, а соседи, перепродали в район, у матери только мешок зерна остался от коровы. Михаилу к декабрю было семнадцать лет восемь месяцев.