— Скажет. Ты ему покажешь подпись подполковника.

— Тогда ладно.

Он сложил лист и ушёл к машинам.

Под вечер Михеев принёс весть, которая была лучше всех бумаг того дня.

— Сибиряк объявился, — сказал он. — Живой. Из госпиталя весточка, от санитара знакомого. Помните, его в ту ночь вынесли своей связкой, тяжёлого? Так вот — выходили. Пуля ему тогда взяла бок, низко, думали, не жилец. А выходили. Лежит в тыловом, поправляется. Пишет — к весне, гляди, и в строй попросится, коли годным сочтут.

Я стоял и молчал. Сибиряка вынесли в ту ночь тяжёлым, и после переправы я всё думал, что уж его недосчитаюсь. А он был жив и лежал в том самом тылу, куда отправляли меня. Значит, дошли. Значит, выходили.

— В тыл, — сказал я. — Может, и свидимся. Меня теперь туда же несёт.

— Может, и свидитесь, — согласился Михеев. — Тыл, он большой. Да ведь и меньше фронта. Своего человека в нём скорее сыщешь, чем на фронте потеряешь.

• • •

Пакет для тыла выдали тем же вечером, отдельно от предписания. Толстый, запечатанный несколькими сургучными печатями, с описью вложенного под шпагатом. На обороте стоял номер, но не было ни названия дела, ни фамилии составителя.

Посыльный потребовал расписку и передал слова от штаба: вскрыть после отбытия и держать при себе до явки в армейское управление.

Я положил пакет в полевую сумку, к копиям рапорта, своим ведомостям и письмам из дома. Он занял почти весь клапан; пришлось вынуть лишнюю тетрадь и переложить письма под обложку книжки. Георгий за Пруссию ехал отдельно, в футляре. В дорогу я его не надел.

Что лежало под сургучом, я не знал. Знал только, что ради этого меня вытаскивали из роты и везли в глубину.

• • •

Уезжал я один.

На ближнюю тыловую станцию меня довезли на попутной повозке к рассвету. Дорога была уже белёсая от холодной росы, лошадь шла ровно, и за повозкой долго тянулся скрип несмазанного колеса. Роту я не строил и прощаться со строем не стал: не такое было дело, чтобы поднимать всех ради одного отъезжающего, да и не в нашем-то заводе.

Михеев проводил до повозки и сунул мне в руку свёрток: хлеб да сало на дорогу, увязанные в чистую тряпицу, чтобы не рассыпать в сумке. Сказал только, что за ночь ничего не случилось. Мы пожали руки по-служебному, без прощальных слов.

Поезд подали к платформе — не воинский, не санитарный, а простой тыловой, с классными вагонами и теплушками вперемешку, каким возят в глубину бумаги, комиссии и одиночных людей вроде меня. Он шёл в обратную от фронта сторону, мимо складов, баз и узловых станций, где война ещё не стреляла, но уже считалась.

Я поднялся в вагон и сел к окну. Вагон был старый, с потёртым бархатом на диванах и с двойной рамой, между стёкол которой лежала прошлогодняя мёртвая муха и щепоть пыли, — вагон мирного времени, попавший на войну и возивший не то, для чего был построен. Кроме меня, в отделении сидел пожилой чиновник с портфелем на коленях и дремал, привалившись к стенке. Для него в этой дороге не было ничего, кроме версты да версты.

За окном стояла тыловая станция — пути, кубовая, будка коменданта. По дальнему пути протянули серый товарный состав; в открытой двери теплушки мелькнул котелок и чья-то рука, потом вагоны снова заслонили поле. Часовой у переезда, скучая, глядел на наш поезд, как глядят на всё, что уходит, а тебе оставаться. На платформе носильщик катил тележку с двумя чужими чемоданами, и стук её малых колёс был слышен до самого свистка.

Поезд дёрнуло. Сцепки прошли по составу перестуком, от головы к хвосту, толкнули вагон, и платформа медленно поплыла назад.

Я положил полевую сумку на колени. Под клапаном лежал запечатанный пакет; сургучная печать упиралась в ладонь твёрдым ребром.

Рота оставалась позади.

Поезд набирал ход.

Печать была ещё цела.