каждый будет тянуть в свою сторону. Поэтому давай условимся сразу, пока никто не начал.

Она смотрела мне в лицо.

— Владимир придёт к тебе завтра или послезавтра и предложит помощь от всех братьев. Сказано будет очень пристойно, он это умеет. Не отказывай ему с порога, Ники. Выслушай, поблагодари за заботу о семье и скажи, что ответишь после похорон.

— Вы хотите, чтобы я отложил ответ?

— Я хочу, чтобы первым потерял терпение он, а не ты. — Она чуть повела бровью. — А приёмы и переписку возьму я. Мне не привыкать: я это делала при твоём отце тринадцать лет, только тогда никто не называл это делами.

Вот оно, подумал я. Плавно и совершенно естественно: сначала о покойном, потом о том, как мне тяжело, потом — кто возьмёт переписку.

— Мама, — сказал я, — а как звали того человека, который приезжал в Гатчину по осени? Отец с ним много говорил.

Пауза вышла короткая, но она была.

— В Гатчину многие приезжали, — ответила она наконец. — Ты про кого?

— Я думал, вы помните.

— Я помню всех, кто бывал у твоего отца. — Кольцо повернулось на пальце. — Ты сегодня спрашиваешь странно.

— Я сегодня плохо помню слова, — сказал я. — Помню, кто где стоял, а слов не помню совсем.

Это была правда, и она прозвучала правдой, и на секунду она смягчилась.

Потом села прямее.

— Хорошо. — Она не отвела глаз. — Тогда назови мне Тришу.

Слово повисло в воздухе, и я не знал о нём ровно ничего: ни человек это, ни собака, ни лошадь, ни детское прозвище кого-то, кто умер двадцать лет назад.

Я подержал паузу ровно столько, сколько держит её человек, которому неприятно вспоминать, а не человек, который не помнит.

— Мама, — я подвинул к ней лампу, чтобы свет упал на её лицо, а не на моё, — вы меня сегодня экзаменуете?

— Я тебя сегодня узнаю, — ответила она. — Это не одно и то же.

— Тогда узнавайте. Только не по кличкам.

Она моргнула — впервые за весь разговор.

— Спрошу иначе. Что ты обещал Георгию, когда он уезжал в последний раз?

Стало очень тихо.

Я не знал ни слова. Я не знал даже, о каком годе речь, был ли это Петербург или Крым, провожали ли его на вокзале или на пристани, и что вообще обещают брату, которого отправляют умирать на воды. Любой ответ был бы выдумкой, а выдумку она бы услышала — она слушала меня сейчас так, как слушают чужого человека, назвавшегося знакомым.

— Что я приеду, — сказал я.

— И?

— И не приехал.

Она молчала. Я смотрел на её руки и ждал, потому что больше делать было нечего.

— Не приехал, — повторила она. — Никто не приехал. Он писал каждую неделю, а мы отвечали раз в месяц, и я тоже.

Она отвернулась к тёмному окну.

Я выдохнул — коротко, беззвучно, — и понял, что вывернулся не умом, а слепой удачей: угадал не факт, а породу вины, которая есть у всех семей, где кого-то отправили болеть подальше. Второй раз так не выйдет.

— Теперь скажи мне, — она снова смотрела на меня, и голос сделался тише, — что с тобой сегодня.

— В каком смысле?

— В прямом. — Она не повысила тона. — Ты не заплакал ни разу. Ты прочёл манифест до конца, чего не делал твой отец, и он был прав, что не делал: там нечего читать. Ты отдал распоряжение, которого не отдал бы и Владимир, и отдал его так, что ему пришлось согласиться при людях. И ты сейчас сидишь передо мной и разговариваешь со мной, как разговаривают на приёме с посторонней дамой.

Кольцо она больше не трогала. Руки лежали неподвижно, и это, я уже знал, было хуже всего.

— Мой сын, — сказала она, — не умел так до вчерашнего дня.

Вот здесь я и попался.

Ложь она бы услышала. Отшучиваться было бы ещё более глупо. Оставалось одно, и я взял единственное, что у меня было, — правду, ровно ту её часть, которая мне годилась.

— Да, — сказал я. — Я другой сегодня, чем вчера.

Она не шевельнулась.

— Вчера у меня был отец, а сегодня у меня страна. Я не знаю, как это делается, мама. Я не знаю половины фамилий, которые мне называют, я не понимаю, о чём мне докладывают, и я вижу, что за меня уже распорядились поездом, крейсером и телеграммой в Абастуман. Я могу или сесть и заплакать, чтобы вам всем было привычнее, или начать работать.

Она слушала не перебивая.

— И мне нужны вы, — сказал я. — Не как утешение. Как сила.

— Что это значит?

Я положил ладонь на список телеграмм, лежавший лицом вниз.

— Это значит вот что. Всё, что касается фамилии и двора, вы читаете первой. Не после меня и не вместе со всеми. Ни одно назначение по двору не пойдёт, пока вы его не посмотрите и не скажете мне, что о человеке думаете. Ничего, что касается Георгия — его здоровья, его положения, его приезда, — я не решу, не сказав вам прежде, чем это станет приказом.

Пауза.

— А взамен?

— Взамен вы не позволяете дядям говорить от имени семьи. Ни завтра перед двором, ни после. Когда Владимир Александрович предложит мне совет из старших членов фамилии — а он предложит, вы правы, — вы не поддержите его. Скажете, что покойный государь такого не завёл бы.

Она повернула кольцо. Один раз, медленно.

— Ты понимаешь, о чём просишь.

— Понимаю.

— Твой отец не давал мне и половины этого, — сказала она. — Он был со мной ласков и не пускал дальше передней.

— Знаю.

— Откуда?

— Вижу. — сказал я.

Она подняла на меня глаза, и в них впервые за весь разговор не было проверки и подозрений.

— Хорошо, — сказала она. — Я согласна.

Я хотел ответить, но она уже подняла ладонь.

— И теперь второй вопрос, Ники. Что ты намерен сделать с дядями?

— Ничего.

Кольцо остановилось.

— Полно, Ники. Что ты скажешь Владимиру, когда он придёт с этим советом?

— Это единственный ответ, который не отдаёт им меня. Я не стану