подкашиваются, и одной рукой я хватаюсь за сушильный шкаф, чтобы устоять на ногах. Так Уилл знает, что я видела его выступление?! Зачем он мне об этом говорит? Я изо всех сил стараюсь не обольщаться, но… Он больше не мой учитель, значит, мы сможем быть вместе, так?.. Он это пытается мне сказать?

– Уилл, получается…

Он делает шаг навстречу и встает вплотную ко мне. Нежно поглаживает мое лицо, рассматривая его со всех сторон. Я кладу руки ему на грудь, а он обнимает меня и привлекает к себе. Пытаюсь отстраниться и все же добиться от него ответа, однако Уилл всем телом прижимает меня к сушилке.

Я хочу повторить вопрос и не успеваю: мои губы запечатывает поцелуй. Мгновенно сдаюсь и позволяю Уиллу меня целовать. Конечно, позволяю, как же иначе?.. Все тело слабеет, руки безвольно опускаются по бокам, и портновская лента падает на пол.

Уилл подхватывает меня и усаживает на сушильный шкаф. Наши лица оказываются на одном уровне, и он целует меня – жадно, исступленно, будто пытается наверстать целый месяц упущенных поцелуев. Мы так лихорадочно гладим друг друга, что я перестаю понимать, где мои руки, а где – его. Я обхватываю его ногами, прижимаю к себе и подставляю ему шею, чтобы перевести дух. Все мои чувства к Уиллу вспыхнули с новой силой. Пытаясь сдержать слезы, я сознаю, как же сильно я его люблю. Господи, я его люблю! Я люблю Уилла Купера!

Дышать спокойно даже не пытаюсь – это бессмысленно.

– Уилл, погоди… – шепчу я, пока он продолжает осыпать поцелуями мою шею. – Значит, нам больше не надо… притворяться? Раз ты больше не… не мой учитель?

Уилл вдруг отпускает меня и медленно, неохотно отстраняется. Я пытаюсь притянуть его обратно, но встречаю сопротивление. Положив руки мне на бедра, он мягко опускает мои ноги и опять прислоняется спиной к косяку.

Схватившись руками за шкаф, я сползаю на пол и вопросительно заглядываю ему в глаза. Он на меня не смотрит.

– Уилл?

В тусклом свете из кухни я замечаю, что губы у него крепко сжаты. Взгляд полон боли и стыда.

– Уилл, скажи мне! Правила все равно в силе, да?

Он может не отвечать: я и так все вижу по его лицу.

– Лейк, – тихо произносит он. – Я дал слабину. Прости меня.

Я упираюсь руками ему в грудь.

– «Слабину»? Ах вот как это теперь называется? Ты дал «слабину»?! – ору я. – И что же ты собирался делать, Уилл? Прекратить все и вышвырнуть меня за дверь, как в прошлый раз?

Я вырываюсь из чулана на кухню.

– Лейк, пожалуйста, не надо. Прости. Прости. Это больше не повторится, клянусь.

– О да! Не повторится, можешь не сомневаться! – кричу я, развернувшись к Уиллу. – Я ведь наконец-то смирилась, Уилл. Спустя месяц страданий я наконец-то научилась быть рядом с тобой! А сегодня ты взял и все испортил! Мне придется начинать заново! Я так больше не могу! – рыдаю я. – Когда мы не вместе, я только о тебе и думаю! С меня хватит. Есть вещи поважнее этих коротких минут, когда ты даешь «слабину»!

Пройдя через гостиную, распахиваю дверь и на миг замираю на пороге.

– Принеси портновскую ленту, – спокойно говорю я.

– Чт… что?

– Она валяется на полу в чулане, черт подери! Принеси ее!

Шаги Уилла стихают в кухне. Он приносит из чулана портновскую ленту, протягивает ее мне и ненадолго стискивает мою руку, заглядывая мне в глаза.

– Не делай из меня злодея, Лейк. Пожалуйста.

– А кто ты? Страдалец? Ни черта подобного! – выкрикиваю я и, развернувшись, изо всех сил хлопаю дверью.

По пути к дому я ни разу не оглядываюсь на его окна. Теперь мне плевать, смотрит он на меня или нет.

На крыльце я ненадолго останавливаюсь, перевожу дух и утираю слезы. Потом открываю дверь своего дома – наконец ставшего мне домом, – натягиваю лучезарную улыбку и иду мастерить вместе с мамой последние хеллоуиновские костюмы в ее жизни.

Глава 19

Разве так не у всех?

Я сам тоже грешен.

Люблю рассуждать о том,

в чем ни капли не смыслю.

«Братья Эйвит». «Десять тысяч слов» [21]

Уилл и Колдер все же уезжают из города. Мы с мамой проводим выходные за изготовлением костюмов. Я рассказываю маме о новом графике Уилла и объясняю, что нам придется больше ему помогать. Хотя я страшно на него зла, не хочу, чтобы Кел и Колдер страдали. Когда в воскресенье вечером Уилл возвращается домой, я этого даже не замечаю – потому что мне плевать.

– Кел, позвони Колдеру, скажи, чтобы приходил наряжаться! – говорю я брату, вытаскивая его из кровати. – Уиллу надо пораньше уехать. Пусть тот собирается у нас.

Наступил Хеллоуин – день раковых легких. Кел бежит на кухню и садится за телефон.

Я принимаю душ и собираюсь в школу, потом бужу маму, чтобы та полюбовалась на дело наших рук. Когда она одевается, Кел и Колдер велят ей закрыть глаза. Я веду ее в гостиную и ставлю напротив мальчишек.

– Погодите! – кричит Колдер. – А как же Уилл? Он тоже должен это увидеть!

Я отвожу маму обратно в коридор, а сама подбегаю к двери, натягиваю сапоги и выхожу на улицу. Уилл как раз выезжает со двора, и я машу ему рукой, приглашая в дом. Судя по его взгляду, он очень надеется, что я его простила. Сразу пресекаю эти мысли:

– Я по-прежнему считаю тебя последним гадом, но брат хочет, чтобы ты полюбовался на его костюм. Зайди на секунду.

С этими словами я возвращаюсь в дом.

Когда Уилл заходит, я ставлю их с мамой напротив мальчиков и велю открыть глаза.

Колдер изображает правое легкое, Кел – левое. В мягких набивных костюмах предусмотрены небольшие отверстия для рук и головы, а сами «легкие» доходят детям до талии, так что ноги свободны. Мы расписали ткань, изобразив пораженные раком участки, и добавили изнутри побольше комков – «опухолей». В гостиной надолго воцаряется тишина.

– Отвратительно, – наконец произносит Уилл.

– Мерзость, – добавляет мама.

– Просто жуть, – киваю я.

Мальчики – вернее, легкие – дают друг другу «пять». Сфотографировав эту парочку, я сажаю их в джип и отвожу в школу.

Уже на середине второго урока мой телефон принимается вибрировать. Я достаю его из кармана и вижу на экране номер Уилла. Странно. Он никогда мне не звонит. Наверное, хочет извиниться? Прячу телефон обратно в карман.

Опять звонок. Я поворачиваюсь к Эдди.

– Мне Уилл названивает – снять трубку? – спрашиваю ее, сама