намекает – и предлагает нам разгадывать эти намеки. Когда мы с этим справляемся, оттенок легкомыслия в монологе исчезает, зато начинают ощущаться горечь и обстоятельность, с какими Ричард описывает собственную уродливость, а также проясняется сочувствие, побуждающее симпатизировать даже злодею. Его монолог можно передать так: природа учинила жестокую несправедливость по отношению ко мне, лишив мой облик благообразия, которое привлекает человеческую любовь; жизнь обязана мне за это вознаграждением, которое я возьму сам. Я вправе считаться исключением и не обращать внимания на мнения и поступки других; вправе творить несправедливость, потому что со мною раньше обошлись несправедливо. Тут мы чувствуем, что разделяем взгляд Ричарда, более того, что мы уподобились ему, только в уменьшенном виде. Ричард – гигантское преувеличение черты, которую мы находим в самих себе. По нашему мнению, у нас имеются веские основания возненавидеть природу и судьбу за нанесенные при рождении или в детстве обиды; мы требуем полного вознаграждения за давние оскорбления нашего нарциссизма, нашего себялюбия. Почему природа не оделила нас золотыми кудрями Бальдра или силой Зигфрида[167], высоким челом гения или благородным профилем аристократа? Почему мы вместо королевского замка родились среди мещан? Нам превосходно удалось бы жить красивыми и знатными, как все те, кому теперь мы вынуждены завидовать.

Но в том и состоит тонкое экономическое искусство истинного художника, что он не позволяет герою громко и откровенно высказывать все свои сокровенные побуждения. Тем самым он вынуждает нас домысливать, дает пищу нашей умственной деятельности, отвлекает ее от критики и заставляет отождествлять себя с героем. Борзописец на его месте выложил бы все, что хочет сообщить нам, в обдуманных словах, а затем с удивлением воззрился бы на холодный и свободный читательский рассудок, не желающий углубляться в иллюзии.

* * *

Прежде чем покончить с «исключениями», нужно отметить, что притязания женщин на исключительность и на освобождение от многочисленных тягот жизни покоятся на том же основании. Как мы знаем из психоаналитической практики, женщины мнят себя с детства пострадавшими, безвинно лишенными кое-чего важного и пренебрегаемыми; ожесточение многих дочерей на материнскую опеку порождается в первую очередь сожалением о появлении на свет не мужчиной, а женщиной.

II. Страдание от успеха

Психоаналитическая деятельность обогатила нас тем знанием, что люди становятся невротиками вследствие фрустрации. Тут подразумевается фрустрация в связи с удовлетворением либидозного желания, а для цельного понимания необходимо более развернутое описание. Ведь для возникновения невроза требуется конфликт между либидиозными желаниями индивидуума и той частью его сущности, которую мы называем «я»: оно выражает его инстинкт самосохранения и охватывает идеальные представления о собственной сути. Такой патогенный конфликт случается тогда, когда либидо норовит следовать теми путями и двигаться к тем целям, что давно преодолены и отвергнуты «я», а потому подавлены навсегда; либидо же действует так лишь в том случае, если оно лишено возможности достичь идеального для «я» удовлетворения. Следовательно, лишение, отсутствие реального удовлетворения становится первым – хотя отнюдь не единственным – условием возникновения невроза.

Тем удивительнее врачу наблюдать (и даже вызывает замешательство), как люди время от времени заболевают именно в миг исполнения глубоко укорененного и давно лелеемого желания. Кажется, будто они не в состоянии принять свое счастье, ибо нельзя усомниться в причинной связи между успехом и заболеванием.

У меня была возможность изучить историю одной женщины, которую я намерен далее изложить в качестве типичного примера подобной трагической перемены. Дама знатного происхождения и хорошего воспитания, она совсем юной не сумела обуздать интерес к жизни, покинула родительский дом и принялась скитаться по миру, затем познакомилась с неким художником, сумевшим оценить ее женскую привлекательность и утонченные достоинства – даже в этом «полубеспутном» состоянии. Он взял ее к себе в дом и обрел в ней верную спутницу жизни, которой для полного счастья недоставало, видимо, восстановления доброго имени. После многолетней совместной жизни он добился того, что его семья подружилась с ней, и был уже готов сделать ее своей законной женой. В этот миг все пошло насмарку: она запустила дом, полноправной хозяйкой которого должна была стать, начала твердить, что ее изводят те самые родственники, которым предстояло принять эту женщину в семью, бессмысленно ревновала своего спутника жизни по каждому поводу, мешала его творческой работе и вскоре слегла с неизлечимой психической болезнью.

В другой раз я наблюдал вполне уважаемого мужчину, который, сам будучи университетским преподавателем, на протяжении многих лет питал вполне понятное желание стать преемником своего наставника в науках. Но когда после ухода старика коллеги сообщили, что в преемники и вправду предполагается взять этого мужчину, он оробел, стал умалять свои заслуги, объявил себя недостойным занять предлагаемую должность и впал в меланхолию, исключившую для него на ближайшие годы любую работу.

Сколь ни различны эти случаи, они все-таки совпадают в одном: заболевание наступило после исполнения желания и покончило с наслаждением от успеха.

Противоречие между этими наблюдениями и тем утверждением, что человек заболевает в результате фрустрации, безусловно, разрешимо. Оно устраняется посредством различения внешней и внутренней фрустрации. Если отпадает фактический объект удовлетворения либидо, то перед нами внешняя фрустрация. Сама по себе она не активна и патогенна до тех пор, пока к ней не присоединяется фрустрация внутренняя. Последняя должна исходить от «я» и оспаривать доступ либидо к другим объектам, его привлекающим. Лишь в этом случае возникает конфликт, чреватый невротическим заболеванием, то есть замещающее удовлетворение достигается окольным путем через вытесненное бессознательное. Значит, внутреннюю фрустрацию нужно учитывать во всех случаях, но она начинает действовать не раньше, чем почва для нее будет подготовлена фрустрацией внешней, фактической. В тех исключительных случаях, когда люди заболевают в миг торжества, внутренняя фрустрация действует самостоятельно; более того, она проявляется лишь после того, как внешняя фрустрация подменяется исполнением желания. На первый взгляд в этом есть нечто странное, но при ближайшем рассмотрении мы приходим к выводу, что в восприятии «я» некоего желания как безобидного, пока оно существует в виде фантазии и кажется далеким от исполнения, нет ничего необычного; но «я» будет отчаянно защищаться, едва ощутит приближение исполнения желания и угрозу его осуществления. По сравнению с хорошо известными ситуациями возникновения невроза отличие состоит только в том, что обыкновенно именно внутреннее усиление либидиозной энергии ведет к превращению фантазий, прежде малозначимых и терпимых, в опасного противника, а здесь сигнал к началу конфликта подается переменами вовне.

Аналитическая работа без труда показывает, что это сила совести запрещает индивидууму извлекать долгожданную выгоду из удачного изменения действительности. Однако куда труднее выяснить сущность и происхождение