Эванса? Они оказались бы слишком заметны и слишком некомпетентны, чтобы замести следы. Конкуренты? Слишком заняты борьбой за его империю, чтобы тратить силы на организацию такого убийства. Церковь? Эта мысль приходила ему в голову несколько раз, но он отгонял её, как абсурдную. Зачем церкви убивать банкира, который даже не был католиком?

На этот вопрос у Фиско не находилось ответа, да и начальник не поделился с ним информацией. А ведь в этом направлении работал не только он, а много других сыщиков и штатных полицейских. Они могли бы перехватить его в порту, но не успели. И никого, даже отдалённо напоминающего подозреваемого, на борту пароходов не нашлось. В другие города-порты были тут же разосланы телеграммы, и все пароходы, что вышли из Нью-Йорка, проверены на предмет наличия убийцы. Но, увы, с десяток задержанных латинос оказались не при делах. Все они имели алиби, документы, родственников, которые могли подтвердить их слова. Надо искать дальше и проверять остальные пароходы, но все не проверишь — слишком долго и дорого. Так что, дело это проигрышное, да и времени прошло слишком много. Убийца успел уже затеряться, как капля в океане.

Фиско докурил сигару, с силой бросил окурок на мостовую, раздавил его каблуком и, повернувшись, зашагал в сторону своего офиса, чувствуя, как тяжесть этого дела ложится на плечи, словно каменная плита. Он знал, что ещё не раз вернётся к этому делу, будет перебирать улики, пытаться найти новые зацепки, но в глубине души понимал: убийца уже исчез навсегда, растворившись в бескрайних просторах Мексики, и найти его практически невозможно, даже если он перевернёт весь мир.

Фиско поднялся на второй этаж старого здания, где располагалась его контора, и, плотно закрыв за собой дверь, тяжело опустился в кресло. Тесный кабинет был заставлен шкафами с папками, на стенах висели карты Нью-Йорка и портреты его предшественников, людей, которые тоже когда-то считали себя лучшими сыщиками. Он снял шляпу, положил её на край стола и провёл рукой по лицу, чувствуя, как усталость наваливается на него, заставляя веки тяжелеть.

Он взял со стола стопку бумаг: показания свидетелей, рапорты полицейских, письма из Мехико, которые ему удалось раздобыть через своих знакомых в консульстве. Он перечитывал их уже в сотый раз, надеясь найти хоть что-то новое, что он упустил в прошлый раз. Но строки оставались прежними, и каждое слово лишь подтверждало его догадку: убийца был профессионалом, и он исчез не просто так.

Фиско откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. В голове проносились обрывки мыслей, как листья на ветру. Он знал, что должен продолжать искать, но знал и то, что результат может стать нулевым. Вся его карьера, все его достижения теперь казались ему ничтожными по сравнению с этим делом, которое ускользало из его рук, как вода сквозь пальцы.

Он решил отложить бумаги, выйти на улицу и прогуляться по вечернему городу, чтобы привести мысли в порядок. Фиско поднялся, надел шляпу, взял трость и вышел из офиса, оставляя за спиной папки, улики и вечно пустой, не дающий покоя вопрос: «Кто же ты, убийца мистера Эванса, и куда ты исчез?»

* * *

Падре Антонио, проводив Эрнесто в отведённую для него келью, на пару мгновений задержался у двери, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Затем, убедившись, что действительно остался один, он бесшумно двинулся обратно по коридору, в свою келью. Внутри его кипела привычная, уже ставшая почти незаметной для самого, работа мысли, он постоянно держал под контролем множество нитей, и каждая требовала внимания.

Он закрыл за собой дверь, подошёл к столу, на котором лежала раскрытая книга с закладкой, и замер на мгновение, собираясь с мыслями. Затем нажал на потайную кнопку, расположенную под столешницей. В стене тут же бесшумно открылась небольшая ниша, где висел старый медный колокольчик. Он позвонил один раз, коротко, и через несколько минут в дверь тихо постучали.

— Войдите, — сказал он, и на пороге появился молодой монах в чёрной сутане, с опущенными глазами и сложенными в молитвенном жесте руками.

— Слушаю, падре, — произнёс он тихо.

Падре Антонио приблизился к нему, положил руку на плечо и, глядя прямо в глаза, сказал.

— Ступай к дону Альберто Вальдеромаро. Передай ему, что сегодня вечером, как только стемнеет, я жду его в моей келье. Скажи, что приехал Эрнесто, и что ему нужна встреча. Не говори ничего лишнего, просто передай мои слова. И поторопись.

Монах молча поклонился и бесшумно вышел, закрыв за собой дверь. Падре остался стоять у окна. Он глядел на темнеющее небо и чувствовал, как внутри него закипает привычная, холодная решимость. На самом деле он сказал не всю правду Эрнесто. Его дядя собирался приехать не завтра, а сегодня вечером, и гонец к нему уехал в тот самый момент, как только падре с Эрнесто спустились в тайную комнату.

За десятилетия службы настоятелем в монастыре вся братия понимала его с полуслова, и достаточно было одного его взгляда или жеста, чтобы послушники или монахи уже начинали делать то, что нужно. Так что, дон Альберто, заранее оповещённый, должен уже оказаться в пути, если, конечно, не проигнорировал послание падре. Но падре Антонио знал, что дон Альберто никогда не игнорировал его посланий. Слишком многое связывало их — общие тайны, общие дела, общая борьба.

Падре вернулся к столу и сел перебирать бумаги, но мысли его вновь оказались очень далеко. Он размышлял о том, что Эрнесто ещё не знает всей правды о том, какую роль его дядя играл во всей этой истории. Дон Альберто тоже ведь не просто родственник, он ещё являлся тайным агентом церкви, человеком, который вёл двойную игру, поддерживая связи и с правительством, и с местной элитой. Теперь, когда Эрнесто вернулся, падре нужно решить: сказать ли ему правду или оставить всё, как есть, позволив ему уйти в сельву с чистой совестью, ничего не зная о тёмной стороне семейных дел.

Он отложил перо, закрыл глаза и надолго замер в тишине, слыша только, как стучат капли дождя за окном и как где-то вдалеке звенят колокола, созывая на вечернюю службу.

Вечер опустился на Мериду быстро и незаметно, как всегда бывает в этих широтах. Золотистые лучи заката сменились сиреневыми сумерками, а затем и плотной густой синевой, в которой постепенно зажигались первые звёзды. Падре Антонио стоял у окна своей кельи и ждал, когда за стенами монастыря затихнет суета и наступит та особенная тишина, в которой можно услышать шаги идущего человека.

Он долго всматривался в темноту внутреннего двора, и наконец его терпение было вознаграждено. В глубине двора, у самых ворот,