— Оставайтесь здесь. — Каин поднимается, тень ложится через плечо, лицо на мгновение пропадает в полумраке костра. — Я соберу ещё веток, чтобы костер не затух до утра. Теоден, смотри, чтобы эрида не решила испытать прочность цепи на твоей шее.

Он не ждёт подтверждения, разворачивается к лесу, уходит в темноту — шаги глушатся еловой подстилкой, силуэт быстро растворяется среди стволов.

Теоден садится с другой стороны костра, подносит к себе миску на поваленный ствол, отрывает толстый кусок хлеба, вынимает из мешка полоску вяленого мяса. Жует медленно, с тем спокойствием, каким накладывают швы на рану — тщательно, не спеша. Запах мяса тяжёлый, кисловатый, тут же наполняет воздух, ложится на все: на плащ, на мои волосы, на сырой мох у дерева, к которому я прикована.

Теоден замечает взгляд, задерживается на мгновение, пальцы привычно разминают хлеб.

— Что, эрида, смущает человеческий ужин? — лениво бросает он, не поднимая глаз.

— Это воняет на весь лес, — отвечаю тихо, без смягчения. — Не представляю, как вы способны это есть.

Командир фыркает, бросает крошку в костер, наблюдает, как она шипит на угле.

— Есть хочется, эрида, а не нюхать. Когда неделями жрешь черствый паек, перестаешь различать ароматы. К тому же, — откусывает кусок, глотает не спеша, — если бы ты попробовала нашу кашу из овса и лука, вот тогда бы точно сбежала в лес, не дожидаясь, пока принц снимет цепь.

— Я никогда не ела того, что едите вы. — Хлеб, мясо, ваши травы — для меня это просто мусор.

Теоден чуть приподнимает брови, будто взвешивает мои слова — на этот раз без явной иронии.

— Вот как. Значит, всю жизнь на голодном пайке? Или у вас у эрид принято питаться только… — он делает жест рукой, как будто ловит в воздухе неуловимый смысл, — тем, что другие прячут? Эмоциями, страхами, болью?

Я не отвечаю сразу. В воздухе снова пахнет сыростью и мясным дымом, но под этим скользит что-то ещё: человеческое любопытство.

— Ну вот, — Теоден улыбается, кусает мясо, жмет плечами, — меньше конкуренции у костра, значит, больше достанется мне. Так и думал, что с тобой делиться — только зря паек переводить.

Он облокачивается на колено, внимательно следит, как я сдвигаюсь ближе к огню. Пламя отражается в его глазах.

— Скажи честно, — продолжает, — а если бы выбирать пришлось… вот прям на грани, между тем, чтобы голодать или грызть нашу человеческую корку, что бы выбрала? Только не ври про свой ледяной иней — мне любопытно, что там за пределом этого твоего «мне не нужно».

— Ты не понимаешь, — отвечаю без раздражения, скорее устало, — мой организм устроен иначе. Ваша еда для меня не просто невкусна — она бесполезна. Не насытит, не даст сил, не спасет от голода. Если выбирать между вашим хлебом и инейным голодом, я все равно выберу голод.

Теоден отклоняется назад, поворачивает в руке кружку, будто взвешивает мой ответ. В глазах — то ли уважение, то ли настороженность, но ирония никуда не уходит.

— Вот оно как. Значит, никакого хлеба, никакой браги, ни даже жгучей похлебки из корней? Только эмоции, — усмехается, разламывает хлеб пополам, крошки сыплются на колено. — Вот теперь я понимаю, почему вас так боятся. Мы зависимы от пищи, а вы — от страха. Немного нечестная игра, эрида.

Он бросает последний кусок в костер, жмет плечами, будто соглашается: правила твои, твоя биология, мне бы с этим не свихнуться до утра.

— Свое насыщение ты уже сегодня получила, так что, думаю, ночь переживешь.

— Поражаюсь твоей щедрости, — отвечаю сухо, позволяю себе короткую насмешку. — Не каждый день мне предлагают выжить на честном слове и чужих остатках. Спасибо за великодушие, командир.

Поджимаю под себя ноги, устраиваюсь у костра так, чтобы не чувствовать сырой земли. Теоден отхлебывает из своей кружки, морщится — судя по запаху, пьет что-то крепче воды.

Этот человек близок к принцу, значит знает о нём больше, чем кто-либо из людей рядом. Внутри появляется мысль: можно бы осторожно узнать у него о самом Каине.

Словно невзначай, переводя взгляд с огня на Теодена, решаюсь:

— Скажи, всегда ли твой принц такой?

— Такой — это какой?

— У него в голове будто список дел. Всегда все под контролем, каждый шаг по порядку, ни одной ошибки, ни сдвига в сторону. Все по схеме отмечено. Не устает от этого? Или он такой только со мной?

— Каин? — Теоден чуть улыбается, опирается локтем о колено, поворачивает в руке кружку. — Он не умеет по-другому. Сколько себя помню, все у него идёт по плану. Даже в детстве — сначала спрашивал, кто с кем дерется, потом решал, за кого вступиться. Списки у него в голове давно, эрида, не из-за тебя. Просто теперь пунктов стало больше. Он не умеет иначе.

Командир вздыхает, взгляд становится на секунду отстраненным, будто вспоминает что-то своё.

— Знаешь, сколько раз я ему говорил: попробуй оставить хоть один пункт без галочки, поживи без плана? Бесполезно. Он держится за порядок так, будто это единственное, что не уйдет у него из-под ног. Так что, если хочешь сбить его с толку — сделай что-то, чего он не ждал. Только не удивляйся, если после этого порядок станет ещё строже.

Я чуть наклоняю голову, будто изучаю его, но внутри отмечаю новую деталь:

— Принц хорошо прячет эмоции. Слишком хорошо. Первый человек, которого я не могу прочитать. И если Каин смог спрятаться, значит, на конклаве может оказаться и другой, кто скроет свои эмоции не хуже. Кто-то, кого я не прочту. Тогда все, ради чего меня везут, — зря. Я не смогу отличить правду от лжи, не узнаю, кто на чьей стороне.

Теоден криво усмехается, но небрежность даёт сбой.

— Не волнуйся. На конклав со всякими оберегами не пускают. Проверяют — как на войне, досконально. Даже Наэль придётся снять свои побрякушки из… — он осекается, слишком резко, замолкает, поджимает губы.

Я поднимаю бровь. Не вопрос — просто фиксирую, что он сказал лишнее.

— … из чего? — уточняю ровно, не отпуская.

Он медлит. Взгляд уходит в темноту за костром, на мгновение плечи напрягаются, дыхание срывается, будто ищет, как свернуть разговор в шутку или просто уйти в молчание. Но пауза слишком длинная — для