свободы моих ранних работ, и меня вдруг осеняет, что с тех пор, как он показал всем мои фотографии, в моей живописи появилось какое-то новое качество. Как будто я все время пытаюсь избавиться от ярлыков, которые на меня навесили он и остальные мужчины. Я помню, какой это был решительный момент, когда я осознала опасность, которой подвергну себя, если выпущу во внешний мир абстрактную, ничем не сдерживаемую форму. Если в моем творчестве была бы хоть какая-то загадка, ее бы прочли неверно, свели к тому, что я женщина, сделали бы из нее сенсацию и объясняли тем, что я отличаюсь от мужчин.

Поэтому я стала создавать приземленное. Писать вещи, у которых есть название. Листья. Деревья. Цветы. Громкие цвета – да, но с четко очерченными линиями, необходимой долей глянца и сдержанности. Больше не из-за безудержной внутренней потребности, а лишь для того, чтобы ответить им.

Никто, похоже, этого не замечает, и мне это кажется любопытным – всего лишь любопытным, а не разрывающим сердце, как должно бы. Таким, будто это происходит не со мной.

Однажды вечером он возвращается домой поздно, я наклоняюсь поцеловать его перед сном и чувствую ее запах. Духи. Едва уловимый, сладковатый и глянцевитый аромат секса.

Я отшатываюсь.

– Что опять такое? – спрашивает он.

– Не ври мне.

Он смотрит мне в глаза.

– Мне не о чем врать.

– Стиглиц, прошу, не надо. Я знаю, чем ты с ней занимаешься.

– Прекрати.

– Все плохо и неправильно. Не делай вид, будто это не так.

– Джорджия, я так устал, – говорит он со вздохом.

– И важен всегда только ты один, да?

Он отворачивается от меня, садится и снимает носки.

Мы ссоримся все чаще и чаще. Достаточно бывает какой-нибудь мелочи. Он обвиняет меня в том, что я совсем не бываю в «Комнате».

– В твоей гостиной?

Он приходит в бешенство, когда я так ее называю. Я говорю ему, что хочу взять очень большой перерыв в выставках. Он просит не смешить его, но в глазах – страх.

– Это исключено, – говорит он.

– Потому что у тебя там все только на моих выставках и держится? Это тебя беспокоит?

Он долго смотрит на меня.

– Джорджия, ты рождена для того, чтобы заниматься искусством. А твое искусство рождается для того, чтобы его видели люди, потому что оно им о чем-то говорит. Вот что меня беспокоит.

Это и правда, и неправда – он, как всегда, жонглирует словами, ни за что не ухватишься.

IX

В «Шелтоне» селится леди Дороти Эжени Бретт[21]. Довольно знатная английская дама с огромным серебряным слуховым рожком, который она называет «Тоби», и я не могу устоять перед ее обаянием. Она тащит нас со Стиглицем к себе в апартаменты взглянуть на ее картины – «Церемонии» – и пытается уговорить Стиглица устроить ей выставку.

– Надо будет подумать, – уклончиво отвечает он.

Когда я упоминаю, что подумываю летом съездить в Европу, она тут же вмешивается и своим надменным тоном английской дамы заявляет, что вместо Европы я должна поехать в Таос и побывать в вотчине Мэйбл Додж Лухан.

– Все мне только об этом и говорят, – отвечаю я. – Было время, Мэйбл каждый год приглашала Альфреда.

Леди Бретт разворачивает «Тоби» в сторону Альфреда и спрашивает:

– И как вам там понравилось?

– Я не ездил.

– Господи, да почему же?

Он бормочет что-то о сердце и высоте над уровнем моря. Она просит: будьте так любезны, говорите погромче, – и на этом все заканчивается. Но позже в том же месяце, увидев на выставке в «Комнате» новые фотографии Таоса, сделанные Стрендом, я принимаю решение.

Я рассказываю Бек о том, что хочу поехать.

– Обязательно, – говорит она. – Тебе там очень понравится.

Мы вместе обедаем. На ней белая рубашка, небрежно расстегнутая у горла, в уголке рта сигарета, – гангстерский вид, который она любит иногда на себя напустить. – Я попрошу Пола с ним поговорить.

– Я сама с ним поговорю.

– Тебе бы это пошло на пользу, особенно сейчас, когда… – Она умолкает, не договорив.

Я хмурюсь. Миссис Норман. Все знают.

– Извини, – говорит она.

– Какая глупость, – говорю я.

Это и в самом деле глупость и ерунда. Это его помешательство на хорошеньких молоденьких штучках. Но в то же время эта глупость отвлекает, изводит и унижает – и я постоянно думаю, что мне бы в самом деле лучше на время уехать и дать этой истории идти своим чередом.

– Мужчины ужасны, – говорит Бек.

– Я просто хочу выбраться из-под этого. Хочу начать делать что-то новое в живописи.

– Давай Пол с ним поговорит. – Она затягивается, и сигарета мерцает в сумерках.

Нет, говорит он, и я потрясена. Ни в коем случае. Джорджия сейчас слишком слаба, чтобы предпринять такое путешествие.

– Вот что он ответил Полу, – рапортует Бек.

– Слаба? – спрашиваю я, когда он приходит домой.

– Да ты ведь постоянно говоришь, что не хочешь больше выставок.

– А, так вот из-за чего у нас все идет прахом?

Неловко в этом признаваться, но я испытываю глубокое удовлетворение, когда вижу, какой эффект произвели на него мои слова.

– Ты должна сосредоточиться на работе, – говорит он, правда, уже с меньшей уверенностью.

– Эта поездка пойдет на пользу моей работе.

– Я думаю, сейчас не самое подходящее время.

– А я думаю, не тебе решать, что для меня подходящее, а что – не подходящее.

Повисает молчание. Холодное, резкое, непривычное.

Они все дружно принимаются его убеждать. Мой дорогой Толстяк, леди Бретт, Пол и Бек и даже Хартли.

Подумай о картинах Джорджии, говорят они. Нигде больше она не найдет такого света и таких видов. Вспомни ее ранние работы – как она писала небо в Техасе, вспомни ее акварели из «небесного пасьянса», который ты до сих пор повсюду с собой таскаешь. Там столько всего, чем она сможет вдохновляться.

Под их давлением он постепенно сдает позиции. Но окончательно передумывает в пользу поездки только после того, как Бек предлагает составить мне компанию.

– Я сказала ему, что буду за тобой присматривать, – говорит она, и ее серые глаза горят победоносным огнем. – Буду тебе нянечкой.

– Надеюсь, нянечкой как в больнице, а не той, которая воспитывает, – говорю я.

– Той, которая немножко шпионит.

Я фыркаю.

– Представляешь, как было бы замечательно, если бы я затеяла что-то такое, за чем стоит шпионить?

Она смеется.

– Он знает, что ты станешь держать меня в узде, – говорю я.

– Именно. Ты у меня закуришь и недели не пройдет!

Я говорю ему, что наше лето у нас все равно будет.

– Когда? – раздраженно спрашивает он.

– Я вернусь в июле.

– Первого июля?

– Да.

Это так странно – после стольких месяцев ощущения его отдаления чувствовать,