священник монотонно бубнил себе под нос и мои сестры сидели, выпрямив спины и послушно сложив на коленях руки, я заткнула уши и окунула ногу в эти накатывающие друг на друга лужицы нечаянного священного света.

Вернувшись в студию, я пишу крест, противопоставление его черной силы подвижному небу. Я пишу его снова и снова, его строгая форма каждый раз разделяет холст на четыре части по-разному. Я пишу его таким, каким увидела в первую ночь на фоне красного заката. Потом пишу снова – таким, каким никогда прежде не видела, с громадой горы Таос сразу за ним. Поперечник креста разрезает небо подобно центральной перекладине оконной рамы, сквозь которую я смотрю сейчас, тонкие прямоугольники темно-синего в двух верхних четвертях, более светлые – в нижних. Я не хочу, чтобы вышло слишком прямолинейно, не хочу ничего высокопарного, канонического. Не хочу, чтобы это был просто пейзаж с крестом. Я хочу показать, как он живет, как его огибают дорога, и гора, и подсвеченное вечернее небо. Я хочу того трепета, той непостижимой, неземной жизни, которую, кажется, хранит эта страна.

Звезды я добавляю в последнюю очередь – восемь белых точек. Небо оживляется ими, как бывало задолго до того, как крест появился в этом ландшафте, и как будет еще много-много лет спустя.

Приезжают другие. Скандально известные ужины в Большом доме вырастают в нечто неописуемое. Спад Джонсон привозит молодого фотографа Энсела Адамса с женой. Адамс из Калифорнии, но приехал на юго-запад лечить носовые пазухи. Он приходит в благоговейный трепет, когда узнает, что я жена Стиглица, которого он называет величайшим фотографом наших дней. Еще здесь есть местные художники – Кэди Уэллс и Рассел Вернон Хантер. Приезжает Чарльз Кольер, а в июне появляется Марин.

Мэйбл и Тони часто ссорятся – начинается это всегда как мелкая перебранка, но потом ссора набирает обороты, и мы все вынуждены разойтись.

– Мэйбл такая собственница, – замечаю я как-то Бек, когда мы возвращаемся через поле к своему домику и сзади до нас сквозь окна Большого дома долетают их голоса. – Если так и дальше пойдет, она выжмет из него все живое и сама не обрадуется, когда увидит, что от него осталось.

Дни здесь проносятся так быстро, я вся с головой в живописи, я влюблена в этот край, в безбрежное пустынное зияние плоской земли, которая катится вдаль.

«Привет» весь в пыли. Дождя ни разу не было, и машина покрылась тонкой коркой красной глины. Надо бы ее помыть, говорю я Бек, и мы надеваем купальники и обливаем «Привет» из шланга, но напора воды недостаточно, чтобы отчистить грязь, а губки или щетки мы нигде не находим. Мэйбл уехала, и спросить, где бы их взять, не у кого, поэтому мы трем машину гигиеническими салфетками из своих женских запасов. Бек весело хохочет, мы извели уже полкоробки и заталкиваем грязные салфетки в пакет, который потом сунем на дно мусорного бака. После раздеваемся догола и поливаем из шланга друг друга.

Тони везет нас в каньон Челли показать древнее пещерное поселение. Мы петляем среди деревьев, каждая дорога будто никуда не ведет. На ужин у нас только апельсины и виски. Мы едем в Санта-Фе на родео. Бек выбирает для нас похожие рубашки из черного сатина. Я надеваю нитку белых бус и серебряное кольцо с крупным голубым камнем. Я выгляжу очень непривычно. Мы с Бек вместе встаем перед зеркалом, осматриваем себя и друг друга, и наконец она вставляет сигарету мне в уголок рта и учит, как делать так, чтобы она там просто болталась и не выпадала.

Его письма стали повеселее. Пишет, что сумел что-то преодолеть и теперь сам пустился в приключение. Сначала не хотел мне рассказывать, боялся, что я слишком распереживаюсь, но он летал на аэроплане с Дональдом. Они летели все выше и выше, а потом – вверх ногами. Он начал брать уроки. «Я хочу отвезти тебя в небо, любовь моя, закружить тебя там, в синеве, и смотреть, как озеро стекает вниз по холмам…» Мне так хорошо от того, что в письмах его ощущается радость, как будто бы это вообще возможно – чтобы он жил в своем состоянии свободы, а я – в своем. Я уже на середине последней страницы: «Любимая, драгоценная моя, наша близость священна и нерушима. Я знал это с того самого дня, когда впервые тебя увидел, с той секунды, когда развернул твои рисунки. Если я и верю во что-то на этом свете, моя Джорджия, то лишь в то, что ты такое для меня. Не только мои обожаемые губы, ноги, плечи и линия скул, но также свободная и безымянная часть тебя – дальняя сторона моей души – вот что ты для меня такое. Надо было нам с тобой завести ребенка. Мы совершили ошибку. Теперь я это вижу.

Тысяча поцелуев, родная моя. Посылаю тебе их все…»

Я отрываю взгляд от письма.

Иногда мне кажется, что я все о ней знаю – той, которая могла бы у нас родиться. Бывает, мысль о ней застает меня врасплох (я знаю точно, я чувствую, что это была бы именно она), и я вдруг отчетливо ощущаю это: аромат ее кожи. Милый, мягкий, будто немного мыльный, с младенческой примесью жженого сахара. Я живо вижу, как озарял бы свет ее волосы, которые длинной черной волной падали бы ей на спинку. У нее были бы голубые глаза, и она морщила бы нос, если бы что-то шло не так, как ей хочется. Она была бы с характером. Крутила бы на траве колесо, и только ноги мелькали бы снова и снова из-под юбки, когда она катилась бы, кувыркаясь, вниз по холму.

Я однажды подумала, что можно быть художницей и чтобы при этом у тебя была настоящая жизнь, как у моей сестры Кэтрин. Я подумала, что можно проваливаться в мир цветов и форм, а потом, когда вынырнешь оттуда, удовлетворенная, твоя семья – тут как тут, с тобой. Ребенок, муж, их сияющие лица и раскрытые объятия. Я тогда увидела это до того отчетливо – искусство и жизнь одновременно, – что ясно представила себе, как можно соединить эти две половинки вместе. Это было бы вполне осуществимо, если бы я была готова поставить искусство на второе место. Я осознаю, что проще винить Стиглица и говорить, что именно он лишил меня этого. Но ведь это не совсем правда. Я никогда не была готова отодвигать искусство на второй план. И мои лучшие работы – картины углем, абстракции, несколько цветов и деревьев – отличаются особым качеством: в них звенит жизнь; они были созданы в состоянии нечеловеческого экстаза, когда разум мой был свободен