– Чем же тебе помочь, кроме как посоветовать уйти? – едва слышно говорит гардеробщица.

– Вы знаете, кто такой Призрак?

– И да, и нет, – пожимает плечами она. – В своё время у театра была ночная жизнь… Ты и сама в курсе, судя по всему.

Я киваю, хотя не поясняю, что именно Призрак о ней и поведал.

– Сюда захаживали все: директора, люди из администрации кантона, даже преступники при деньгах… Одними из них были тёмные эльфы. У них же целая банда, клан… Так Призрак и появился… Его мать была довольно известна в своё время, её портрет до сих пор есть в музее театра. Но ребёнок этот был нежеланный… Но он тут часто скитался, бывший директор всё знал и позволял мальчику здесь разгуливать. А восьмая ложа была за бывшим директором, он туда частенько брал мальчишку. После того как старика с должности сняли, ложа стала полностью его, нашего привидения…

Я кусаю губы, жадно впитывая информацию. Образ Призрака обрастает подробностями, становясь всё более осязаемым… Хотя куда осязаемее, после того как он засунул свой член мне в глотку? И тем не менее раньше даже его родители были мне неизвестны, как и то, что он делает в театре. Теперь, благодаря Трюггви, всё проясняется.

– Он вообще никого не трогает обычно. Ну так, выразит недовольство, мелкую пакость сделает какую. Вон, Волберт, когда на должность пришёл, привидение наше ледяной водой его окатило. Ведро оставил над дверью в кабинет. Неприятная мелочь, а директор решил, что это кто-то из наших… А так он мальчик спокойный. Кошечку вот приветил. Хорошенькая такая, застряла в трубе, как туда залезла, непонятно… Я и так и эдак, никак, ну он хоть пришёл, помог… Мне сначала всучил, мол, девай куда хочешь. Но кошка эта любопытная зараза, дикая такая, сбежала сразу. Ну и, видно, к нему. По сей день за ним бродит.

Я молчу, боясь спугнуть поток откровений. Выходит, Трюггви не просто подозревала о Призраке, она знала его и даже общалась. И ни словом не обмолвилась о таком! Впрочем, вероятно, в ней всё это время говорила некая привязанность к тому, кого она видела ещё ребёнком. А может, Призрак запугал её…

– А твоя сестра… Она только зашла, я тут же вспомнила Милдред, его мать… Они так похожи! Внешне, по крайней мере… Ковентина не такая стервозная, как та, но таланта обеим не занимать, да и внешне, как родственницы. Обе блондинки и…

Трюггви замирает, втянув голову, я тоже застываю на месте и вслушиваюсь в звук, доносящийся из фойе на первом этаже. Протяжный скрежет сменяется секундной тишиной, которая взрывается грохотом. Он сплетается со звоном, словно стекло разбивается на тысячи осколков.

Не сговариваясь, мы с Трюггви выглядываем наружу, прислушиваясь к молчанию стен. Я больше ничего не слышу, будто оглохла, однако это, конечно, не так. Ещё несколько секунд спустя раздаются взволнованные голоса и торопливые шаги.

Что бы ни случилось, источником точно было фойе. Я спешу туда и цепенею в дверном проёме, не решаясь идти дальше. У моих ног мелкие осколки хрусталя, а в центре помещения валяется большая люстра. Тросы, державшие её, теперь торчат из зияющей дыры в потолке. Вероятно, это они первыми издали тот странный звук, когда лопались один за другим… Но разве могли тросы оборваться сами по себе? Или им кто-то помог?..

К месту «крушения» прибывает всё больше любопытствующих. Работники театра показываются с разных сторон и шепчутся. Они шелестят, как пожухлая листва, а я оборачиваюсь к госпоже Трюггви, стоящей чуть поодаль. Лицо её бледнее мела, оно застыло неподвижной маской, глаза почти не моргают, а в них плещется страх.

Отныне главная гардеробщица, повидавшая многое на своём веку и хранившая множество тайн театра, навсегда замолчит о главном секрете – о Призраке. Я знаю это, вижу в её вытянутой струной фигуре, в едва заметно дрожащих плечах… Она наверняка считает, что это предупреждение от Призрака, и у меня нет оснований не доверять её чутью.

***

Переполошённых работников разогнал прибывший директор, Трюггви тоже о чём-то поговорила с ним, а после покинула театр. На её место за стойкой гардеробной вновь стал знакомый юноша. Тина вместе с остальными артистами и танцорам шушукалась о произошедшем перед репетицией, которую, естественно, никто не стал отменять из-за рухнувшей люстры.

Я же не могла сказать, что случившееся напугало меня, хотя на огромную люстру в главном зале теперь косилась с ещё большим опасением. Становилось всё яснее, как действует Призрак – театрально. В духе места, где, судя по всему, и рос. Он знает это здание лучше любого служащего здесь, понимает, как скрыться и в курсе всех скелетов, спрятанных за кулисами.

Я останавливаюсь напротив одного из портретов, хранящихся в музее театра. Музеем считается несколько небольших комнат на третьем этаже, где собраны знаковые афиши, картины и изображения с мфиза, а также старые костюмы и некоторые другие вещи. Меня пустили сюда без лишних вопросов и без сопровождения. Так что я брожу, тут ища имя «Милдред». Имя, принадлежавшее матери Призрака…

– Нала, – бормочу я, рассматривая портрет женщины.

Типаж и правда похож на типаж моей сестры: миловидное лицо с пухлыми губами, голубые глаза и золотистые волосы. Мазки художника наверняка смягчили черты Милдред, делая её ещё более идеальным, походящей на куклу. Однако, чего не отнимешь у творца полотна, так это таланта передать характер. Веки блондинки немного прикрыты, делая её более хищной, подбородок чуть вздёрнут, и кажется, что она смотрит горделиво, словно ты… низшее существо.

– Милдред Кох, – вслух читаю я напечатанную подпись.

– Заинтересовались историей театра? – внезапно спрашивает мужской голос со спины.

Не вздрагиваю я только потому, что сразу удаётся понять, кто нарушитель покоя – всего лишь директор.

– Да, господин Волберт, вот, любуюсь портретом, – небрежно взмахиваю я рукой, указывая на тот.

– О, госпожа Милдред… Жаль её, жаль…

– Почему жаль? – удивлённо уточняю я, наконец поворачиваясь к директору.

Он, как обычно, вытирает пот с лица своим платком. Воротник рубашки расстёгнут, слышится отдышка.

– Судьба, знаете ли, тяжкая, а смерть и того хуже… Вот думаю всё фамилию ей девичью вернуть на подписях, да указаний не было. Так и пишем «Кох», а не «Ньюманн»…

– А зачем возвращать-то? – удивляюсь я, следя, как Волберт проходит к окну и распахивает его,