кончики пальцев, пока напряжённо наблюдает за моим ртом. Я тихо стону от удовольствия. Его губы едва заметно шевелятся — будто он тоже пробует мой вкус. Райнер наклоняется в дверном проёме. Он берёт меня за подбородок и нежно целует. Я отвечаю на поцелуй с той же осторожностью, как будто нас здесь раньше не было. Его язык скользит между моими губами и пробует мой, и я позволяю ему, дразня его в ответ. Райнер отстраняется от моего лица с довольным видом. Он смотрит на меня с опасным намерением.

— Когда я вернусь домой, я хочу снова почувствовать твои губы, дорогая. Это было слишком долго, и я думаю, это то, с чем мы оба можем согласиться.

Райнер медленно отстраняется и спускается вниз по лестнице. Огонь горит внутри меня, и я чувствую, как моя хватка на коробке в руках усиливается. Жар, который когда-то был притяжением, теперь превратился в слепую ярость, бегущую по моим венам. Улыбка, которую я заставила себя надеть, тает, когда растаявший шоколад начинает казаться желчью в горле. Я ставлю коробку на комод, прежде чем разбить её и шоколад об пол. Играть роль, когда тебе страшно, легко. Но когда краснеешь от ярости и презрения, это становится всё труднее.

Я встряхиваю руками, чтобы сбросить нарастающее напряжение, и спускаюсь вниз — к Хильде и сегодняшним делам. На данный момент я согласна даже на уборку снега на заднем дворе, если это будет означать, что я буду слишком уставшей, чтобы видеть Райнера позже. Мы с Хильдой расходимся по своим обязанностям. После того как мы сблизились за чаем и вышивкой на днях, мы решаем прерваться на обед и музыку позже в гостиной. Я рада, что она потеплела ко мне, и жалею, что не могла видеть в ней подругу, когда мы только встретились, вместо очередной нацистки. Я уже собираюсь идти наверх с ведром и щёткой, когда стук прерывает меня. Люсетта? Сегодня не наш обычный день доставки. Я ставлю свои вещи и бросаюсь в фойе, чтобы надеть много слоёв одежды и поприветствовать её. Когда я открываю дверь, мир уходит у меня из-под ног, и я собираюсь провалиться сквозь землю. Мой позвоночник напрягается, когда я смотрю на того, кого меньше всего ожидала увидеть.

Курт.

Глава восемнадцатая

— Герр Майер, — осторожно приветствую я его. Моя хватка на дверной ручке крепнет, я готовлюсь захлопнуть дверь перед его лицом. Нет смысла гадать, зачем он здесь. Я надеюсь, он не думает, что я пойду с лёгкостью. Почти поэтично, что тот же человек, который привёз меня сюда, теперь тот, кто меня увозит.

— Идёмте со мной, — говорит он спокойно.

Я поднимаю бровь и качаю головой, показывая, что не понимаю. Он не играет в игры. Курт быстро хватает меня за руку и вытаскивает с порога из дома Райнера.

— Эй! — Я вырываюсь и пытаюсь высвободиться. — Хильда! — кричу я через плечо в дверной проём.

Неужели она не слышит? Может, она в подвале? Курт тащит меня к машине, и пока я упираюсь ногами, в туфли набивается мокрый снег, пока я волочу ноги по земле. Я могу сопротивляться ему сильнее, чем когда мы впервые проделывали этот танец. Месяцы еды и отдыха сделали меня сильнее, чем при нашей первой встрече. Я застаю его врасплох, когда выскальзываю. Свобода длится недолго — он хватает меня за талию и закидывает к знакомой чёрной машине. Я пинаю его по голени, прежде чем он швыряет меня на заднее сиденье автомобиля.

— ХИЛ… — Мой крик обрывается, когда он захлопывает дверь перед моим лицом.

Рядом со мной на заднем сиденье — ещё один нацист в сером. Он достаёт из кармана пальто маленький чёрный пистолет и наставляет на меня, чтобы обеспечить безопасность Курта, пока тот быстро уезжает от дома Райнера. Я медленно инстинктивно поднимаю руки, замирая. Но я не перестаю бороться мысленно, пытаясь придумать, как выбраться из этой ситуации. Когда охранник не смотрит, я пробую дверную ручку рядом со мной, но она не поддаётся. Должно быть, они её сломали или исправили, чтобы удерживать меня на месте. Я думаю о том, чтобы ударить охранника локтем в лицо, забрать пистолет и использовать его на Курте. Сама мысль о том, что я могу использовать пистолет, пугает меня, но я больше не та Жюльенна, которой была в Париже. Мужчина рядом со мной читает мои мысли и свободной рукой берёт меня за руку, крепко прижимая к себе. Ублюдок. Я морщусь от его прикосновения. Возможно, если Курт отвезёт меня в кабинет Райнера, я смогу обратиться к нему. Я знаю, что заставляет его краснеть, и, возможно, смогу договориться. Хлопать ресницами, позволить ему делать что хочет, просто держать меня в безопасности ещё немного. Пока не прибудет та помощь, о которой говорила Люсетта.

Возможно, это всё недоразумение, и мы сможем посмеяться над этим позже. Однако Курт не заезжает в знакомые ворота лагеря, а сворачивает на другую дорогу, которой я раньше не видела. Последние иллюзии о том, что я смогу взывать к Райнеру, угасают. Я начинаю смеяться. Смеюсь ли я? Икота и всхлипы вырываются из горла болезненными клубками воздуха. Я понимаю, что рыдаю. Моя грудь вздымается. Я пытаюсь вытереть лицо грубой шерстью рукава свитера. Оба мужчины с каменными лицами смотрят сквозь ветровое стекло, закаляясь против знакомых рыданий своей перепуганной заключённой. Нет никаких недоразумений и никаких договорённостей.

Сегодня я умру.

Мы подъезжаем к открытому полю, и передо мной предстаёт зрелище. Нужно немного времени, чтобы понять, что происходит. Я чувствую, как в горле зарождается крик. Курт выходит из машины и сразу хватает меня за обе руки, вытаскивая с заднего сиденья. Другой охранник выскальзывает позади меня, прижимая пистолет к моему позвоночнику. Они ведут меня к месту, где я вижу, как Райнер, рыча и лая, кричит на дрожащих заключённых, которые выкапывают неглубокую могилу из мёрзлой, замёрзшей земли. Когда он поворачивается, его ледяные глаза способны убить меня на месте. Я бы хотела, чтобы они это сделали. Райнер стремительно подходит, кивая Курту. Прежде чем я успеваю что-то сказать, Райнер с силой опускает тыльную сторону руки в перчатке на моё лицо. Я вскрикиваю, голова откидывается в сторону. Должно быть, я прикусила язык, потому что вкус железа разливается по языку. Курт отпускает мои руки, но Райнер хватает меня за волосы и тащит почти на весу, приближая моё лицо в сантиметрах от своего.

— Глупая маленькая сука. Ты правда