— Давай-ка успокойся и рассказывай все по порядку.

— Да, в общем-то, я уже почти все рассказала...

Милиционер снял фуражку и положил ее на стол. Из корзинки, стоявшей на стуле рядом с Ольгой, высунулся котенок, вопросительно посмотрел на незнакомый предмет и, не обнаружив опасности, принялся умываться. Анатолий Сергеевич отметил, что уже не испытывает недовольства очередным происшествием, а, наоборот, хочет как можно дольше сидеть и разговаривать с Ольгой в этой казенной комнате, где днем обычно толпятся потные безбилетные дачники, попрошайки с картинно неумытыми детьми на руках, цветасто-пыльные цыганки с босыми ногами и прочий люд, по желанию или по обстоятельствам связавший определенную часть своей жизни с железной дорогой. Он заглянул в лежащий на столе протокол.

— Ну, и какие теперь у тебя планы?

— Вообще-то, я к бабушке в деревню ехала, в Тимохово. Навестить хотела. А теперь боюсь...

— Чего же ты боишься, глупенькая?

— Ее, электрички. Или чего-то рядом с ней... — Ольга провела ладонью по лбу. — Ну, не знаю я... Я всегда железную дорогу любила, а теперь... Тот сандалик исчезающий все время перед глазами, голубенький такой... Жутковато...

Капитан Коляда представил, что и его Лариска может вот так же сказать «жутковато», вот так же сидеть на казенном стуле перед незнакомым и обремененным своими заботами служащим, вот так же далеко от дома захлебываться в море своих эмоций, ища поддержки. Он посмотрел на часы.

— Хорошо, Александрова Ольга, поедем-ка мы вместе. И тебе, и мне будет спокойней. Тимохово ведь где-то между Звенигородом и Скоротово находится?

— Да. Но ехать лучше до Звенигорода, оттуда автобус ходит.

...Капельки на двойном хвостике существа иссякли, и оно прервало работу. Темные кожистые веки медленно опустились, открыв рубиновые глаза без белков. Золотистая шерстка на темечке встопорщилась, из нее параболическими антеннами поднялись два гладких розовых ушка. Существо замерло в ожидании.

Где-то невдалеке раздалось мерное жужжание — то толстый шмель деловито искал сладкий клеверный нектар. Кузовок его был уже почти полон, и скоро надо было возвращаться в гнездо, но электрическая сила древнего животного изменила траекторию полета шмеля, и он, не прерывая жужжания, спланировал и сел перед вытянутой мордочкой рубиновоглазого существа. Двенадцать гибких пальчиков плотно охватили мохнатое, терпеливо замершее тельце насекомого и аккуратно счистили с него порошок цветочной пыльцы. Длинный остренький язычок слизал ее без остатка, и на рогатинке хвоста опять появилась россыпь капелек. Шмель вздрогнул крылышками, сбрасывая с себя непонятное оцепенение, и взлетел, а Медовый Ткач опять принялся плести многоугольную паутину, прикрепляя поперечные нити к рельсам, а продольные — к шпалам...

В тамбуре второго от конца вагона Коляда и Ольга столкнулись с маленьким белобрысым мужичком. В левой руке тот держал авоську, наполненную помидорами.

— О! Господин начальничек, я вас приветствую!

— Какой я тебе господин? — Анатолий Сергеевич поправил фуражку и принюхался. — Смотрю, Константинов, ты опять наклюкался?

— Э-э-э, не то говорите! Теперь у нас все в господах ходят, новое равноправие. Эмман-сюпас-ция. И власть — господа, и мы, работяги, тоже господа. — Константинов переложил авоську в другую руку и откашлялся. — А что до вашего провокационного вопроса про «наклюкался», так я вам категорически заявляю, что нет! Пока только чисто символически. Меня вот жена снова за овощами в Голицыне посылала. Ведь тогда в сумке помидоры были, а жена не верит, что электричка их погубила. Вжж-ииик! И одна томат-паста с зернышками осталась! Жена говорит: «Пропил, падла, опять все, а остаток для конспирации сам и раздавил!» Ну, и пришлось с расстройства маненько пригубить... Хоть бы вы ей объяснили, Клавке моей, что не виноват я, что, мол, наоборот, понес непопр-пррави-мый материальный ущерб.

— Пить надо меньше, и никакого ущерба бы не было. — По тону чувствовалось, что капитану уже порядком надоел говорливый автослесарь. — Дружок-то твой где?

— Лоо-гии-ноов-то? — Константинов произнес фамилию закадычного друга-собутыльника, растягивая гласные. — Куда ж я без него, голубя моего сизокрылого, денусь? Он, отец родной, меня в Захарово поджидает. Щас пойдем на пушкинские места расслабиться и подзарядиться маненько. Вы не думайте про нас, мол, занюханные забулдыги какие. Мы с Логиновым люди культурные, поэтические, можно сказать. Как по сто пятьдесят примем у Захаровского пруда, так друг другу не что-нибудь там, а стихи читаем. В прошлый раз он мне про Лукоморье, а я ему про красный паспорт из штанины. Маяковского то есть. Вот так и развиваем свой культурный уровень. А вы все «пить меньше, пить меньше», мы ведь пьем не просто так, а для протирки своего оптического аппарата, этого, как его, крруг-озора, очищаем свой исторический взгляд на п-ппоезию.

— Ну ладно, ладно. Запел соловьем. Горбатых — могила исправит. — Анатолий Сергеевич уже улыбался. — Ты хоть помидоры свои на этот раз не загуби. И веди себя поприличней. В тамбуре не кури. Видишь табличку?

— А кто курит, господин начальник? Кто курит-то? Вон на стекле тоже написано «не писоться», а кто писается, а?

Капитан посмотрел на стекло. В традиционной надписи «не прислоняться» было стерто несколько букв.

— Ладно, не куролесь. Ты лучше пока здесь побудь, а то вот девушка боится одна ехать. Мне же надо пройти до первого вагона и обратно.

— Будь спок, начальник! За Константиновым, как за камнем или этим, как его, за мррам-мур-ром.

— Анатолий Сергеевич! Может быть, и я с вами? — неуверенно попросила Ольга.

— И охота тебе по грязным тамбурам таскаться! — Коляда приоткрыл дверь в вагон. — Садись вон у окна и отгадывай свой кроссворд. Константинов мужик ничего, мухи не обидит. Болтлив только, но он в тамбуре постоит, мешать не будет. А я быстро, только туда и обратно.

Уже горели плафоны освещения. Ольга покорно прошла в середину вагона, поставила корзинку с котенком под сиденье, села и развернула газету с кроссвордом.

...За станцией «Голицыне» один из путей ответвлялся на Звенигород и сворачивал вправо. Рельсы здесь были уложены по большой дуге, и электричка шла плавно и тихо. Слева размещались пруды, где в хорошую погоду купались ребятишки, а справа красовалось здание пограничного училища. От путей к зданию простиралась большая пустошь, заросшая где полынью и крапивой, а где пыльными кустами бузины. На этой пустоши и обосновался Медовый Ткач, проделав долгий путь от Жаворонков, где опустилось оплодотворенное молнией яйцо.

Его паутина была уже закончена. Многочисленные еле заметные нити тянулись в основном на восток, к Москве, обвязывая редким чувствительным коконом рельсы и шпалы. Все было готово, и, сжимая передними лапками две особенно толстые паутинки, Медовый Ткач внимал их колебаниям.

Что-то дрогнуло в сложной конструкции висячих перекладин и перемычек, существо напряглось и подобрало