так хрупко, и Рен заслуживает быть с девушкой, уверенной в следующем дне. И я не могу рисковать и еще крепче цепляться за то, что возникло между нами. Я только вернула его, и никакие поцелуи на пляже и наклейки за сотню долларов не заставят этот момент длиться дольше, чем мне хотелось бы.

* * *

– За Стиви и Лео! – говорит папа, поднимая бокал с вином.

Два длинных стола заполнены, гости эхом подхватывают тост. Солнце клонится к горизонту, и на фоне синевато-серого неба мигают гирлянды. Я сижу рядом со счастливой розовощекой Стиви. Она в коротком белом платье с кружевными рукавами-колоколами, как будто вытащенном прямо из шкафа Пенни Лейн. Лео слушает нашего папу, хохоча над плохими шутками, прерывающими речь, и, кажется, радуется больше всех. Потом прижимает к себе Стиви, и ее лицо озаряется широкой улыбкой, прежде чем он ее целует.

Когда папа садится, Стиви поворачивается ко мне и наклоняется ближе. Лео все еще приобнимает ее, рассеянно перебирая волосы, волнами спадающие по спине.

– Я кое-что знаю, – шепчет она мне.

Я морщу лоб.

– Что именно?

– То, о чем ты мне не говоришь, – отвечает она, тыча меня пальцем в плечо. Наверняка это про Рена. Мы осторожничали, но Стиви уже что-то подозревала. Я поражаюсь ее проницательности, но не подаю виду. Однако она наклоняется еще ближе. – Кое-что судьбоносное. То, что, по-твоему, никто не должен знать.

У меня сжимается сердце от последней фразы: «По-твоему, никто не должен знать». Я беру Стиви за руку, чтобы остановить.

– Можно с тобой поговорить? – натужно улыбаюсь я.

Я веду ее от стола к бару, кивая по дороге бабушке Лео.

– Два бокала красного, пожалуйста, – говорю я бармену, чтобы хоть как-то отвлечься.

Сестра самодовольно смотрит на меня, скрестив руки на груди.

– Стиви, – начинаю я. – Что именно, по-твоему, ты знаешь?

Она надувает губы.

– Я точно знаю. Даже если ты решила мне больше ничего не рассказывать.

– Стиви, – говорю я. Она права: после того как между мной и Реном появилась брешь, я приучилась делиться только чем-то незначительным и со Стиви, и с родителями, стала прятаться в работе и замыкаться в себе. Игнорирование того, что произошло, вошло в привычку.

– Нет, – говорит она, пошатываясь. Я не могу понять, то ли она пьяна, то ли сейчас расплачется, и мой немедленный порыв – предотвратить слезы, рассказать все, что она хочет знать. Но она успевает продолжить: – После свадьбы Саши ты не говоришь со мной так, как раньше. – Она опирается бедром о стойку. – Я чувствую, что ты несчастна, Джони. Я это вижу. И я знаю, что это ты поменяла простыни.

Я прищуриваюсь.

– Как…

– Потому что ты приехала пораньше, – говорит она. – Ты не ставишь себе на фон звуки природы. Ты должна была быть на работе. Это была середина понедельника. Почему…

Я хватаю ее за запястье и поворачиваю к стойке, чтобы люди за столами не слышали ее голос, быстро становящийся громче. Как она догадалась? Может, я оставила телефон открытым на письме от Рамоны. Может, я подхватила от Рена бормотание во сне и Стиви подслушала. Может, она просто настолько хорошая журналистка. Мой взгляд устремляется к нашей маме, смеющейся над словами Ханны.

– Стиви, мне очень жаль. Я должна была сказать, но… – Бармен возвращается с нашим вином, я благодарю и даю один бокал Стиви, пытаясь унять дрожь в руках. – Я просто не думала, что твоя свадебная неделя – лучшее время, чтобы все сообщить.

– Почему? – спрашивает сестра, и ее лицо искажает обида.

Я запинаюсь. Даже Стиви, королева безразличия, должна сообразить, почему я не хотела ей рассказывать о крахе моей жизни прямо перед ее бракосочетанием.

– Ну, это помешало бы празднику.

Она морщит лоб.

– А как это может помешать? Я никому не скажу.

Я смягчаюсь.

– И я это ценю. Но мое увольнение – не то, о чем нужно говорить на твоей свадебной неделе.

Я понимаю, что совершила ошибку: на лице Стиви отражается шок, и она крепче сжимает бокал.

– Джони. Это не…

– Тебя уволили?

Мы обе резко оборачиваемся – и перед нами оказывается побледневшая мама. Ее возглас прозвучал так громко, что разговоры медленно затихают, и в нашу сторону начинают пялиться гости. Мы со Стиви, будто застигнутые светом софитов, замираем у стойки, украшенной цветами, – каждая с бокалом красного, каждая не смеет пошевелиться.

Я ищу взглядом единственного человека, который способен вернуть мне уверенность. Он сидит за ближайшим столом, между Сашей и Оливером. Ворот рубахи все так же дразняще расстегнут – я не сводила с него взгляда за ужином, – грудь тяжело вздымается. Рен в замешательстве, как будто я рассказала забавную историю о приятелях, с которыми он незнаком, и почему-то от его молчания мне больнее, чем если бы он наорал и вышел вон. Не то чтобы Рен способен на это, конечно.

– Я…

Я заикаюсь, выпитое бьет в голову, под ногами шатается земля. Я сглатываю, пытаясь успокоиться. Я понимала, что это случится, что мне придется сказать маме. Просто не думала, что все произойдет на предсвадебном ужине, перед таким количеством гостей – многих я впервые вижу, они совершенно не в курсе ситуации и приехали праздновать, а не слушать мою слезливую историю. Я думала, что подгадаю момент для признания.

– Тебя уволили? – Мама повторяет вопрос все так же громко; ее голос разносится вокруг, собравшиеся по-прежнему смотрят на нас.

– Мама, – умоляю я. – Мы можем не вести этот разговор сейчас? Это же предсвадебный ужин Стиви и Лео.

– Это ее не остановит, – бормочет Стиви.

– Милая, – говорит мне мама, переходя в режим психотерапевта и полностью игнорируя комментарий Стиви. – Почему ты нам не сказала? С тобой все хорошо?

– Все нормально, мам, – уверяю я, но это неправда. Колени дрожат; столь же неуверенной я себя чувствовала, выходя из «Ново» неделю назад. Всего неделю назад, правда? А похоже, будто сделала шаг с обрыва старой жизни и ринулась в новую, которую в бреду посчитала реальной. Теперь, проснувшись, я пытаюсь забраться обратно, но не могу ухватиться как следует.

– Милая, тебе нужно поговорить о?..

– Все нормально, – шепчу я и передергиваю плечами, чтобы унять жужжание в ушах. Я не хочу быть той, кого уволили, кого будут жалеть. Я хочу перенестись в какой-нибудь момент из прошлого – три года, пять или десять лет назад – и сделать другой выбор. Не переезжать в Нью-Йорк. А если переехала, хотя бы иногда смотреть на свою жизнь со стороны. Не вкладывать все в карьеру. Не продвигать идею фильма, который все будут ненавидеть. Нет, нет, нет.

Если бы на побережье жили сверчки, они бы сейчас стрекотали. Мимо проезжает кто-то с грохочущим из динамиков Джастином Бибером, и губы Лео дергаются, он пытается не улыбнуться. И внезапно я тоже не