Я снова стучу и кричу.

И еще раз.

Никто не приходит сказать, чтобы я заткнулась. Нет даже сестры Чэпмен с ее палкой, говорящей: «За-мол-чи, шма-ра».

Кто-то же должен был меня услышать?

Однако в коридоре ни души.

Я сползаю на пол. Все еще пытаюсь стучать, но у меня получаются только жалкие шлепки.

И тут я что-то слышу. Привстаю, чтобы выглянуть. Да, дверь в коридоре открывается, из нее выходят мистер и миссис Элдридж с маленьким голубым свертком на руках. Я стучу громко и часто. И кричу – еще чаще:

– Напомощьнапомощьнапомощь!

Слова срываются с губ, как вопли слабоумной. Я делаю передышку и ору протяжно, чтобы меня поняли:

– По-мо-ги-те! Меня убьют! По-жа-луй-ста!

В коридоре появляется заведующая и что-то шепчет супружеской паре. Все трое поворачивают головы и смотрят на дверь, по которой я молочу кулаками. Заведующая печально кривится и качает головой. На лице мистера Элдриджа вспыхивает неукротимая ярость – совсем как у мужа Этель. Миссис Элдридж испугана; она подносит верхний край голубого свертка к подбородку и отворачивается, словно прикрывая его телом.

Раздается еще один крик. Писклявый. Женщина начинает трясти сверток вверх-вниз, склонив голову над младенцем.

Кричит ребенок.

Я трогаю живот. Движение в моей утробе, на которое я старалась не обращать внимания… скоро оно станет реальностью. Скоро у меня родится ребенок. Маленький кричащий сверток.

Я чувствую глубоко внутри себя что-то темное и круглое. Нет, не плод – что-то другое. Что именно, я не могу объяснить. Оно как будто очень далеко от меня, хотя я ощущаю его как часть себя. Огромную, подавляющую часть себя, до которой я не могу дотянуться. Но очень скоро… в любую минуту… оно охватит меня, и я знаю, что со мной будет…

Накатывает боль, я снова кричу. Прежде чем упасть на пол, замечаю, как мистер и миссис Элдридж встревоженно семенят прочь по коридору. Их ребенок – ребенок Глории Брауни – исчезает вместе с ними за дверью. Заведующая бежит за ними по пятам, расставив руки, словно защищая их от меня.

Я валюсь на пол и перекатываюсь на бок, держась руками за живот.

– Вставай! – Женщина в форме медсестры протискивается через узкую щель, оставленную дверью, запирает ее на ключ и поворачивается ко мне, уперев руки в бока.

Держась за дверную ручку, я кое-как поднимаюсь. Медсестра указывает на кровать.

– Сядь вон там.

Я раньше ни разу не видела эту сестру и не понимаю, что происходит.

Кое-как добираюсь до кровати; у меня получается только наклониться над ней, упершись прямыми руками в матрас. Все тело сотрясают спазмы. Как я на нее заберусь? Да и зачем?

Медсестра, пожав плечами, кладет между моими руками планшет.

– Тебе надо расписаться вот здесь.

Документ имеет заголовок «Согласие на усыновление». Я трясу головой.

– Я не буду подписывать.

В любую минуту начнутся роды. Это мой ребенок.

Не то чтобы я хотела заиметь ребенка, и уж тем более не от мистера Уайтхолла. Он не затаскивал меня в машину и не бросал в канаве, зато завел в потайную комнату, налил шампанского на мое платье и мне в горло – и бросил в канаву другого рода. Просто я не хочу, чтобы другие мистер и миссис Элдридж забрали моего ребенка и называли своим. Так тоже неправильно.

– Большинство так говорит, – отвечает медсестра равнодушным тоном. – Все равно подпишешь. Все подписывают, так что можешь сделать это прямо сейчас.

Я мотаю головой, она убирает планшет и кладет его на стойку.

Медсестра мала ростом, я могу толкнуть ее, схватить ключи и убежать. Но кого я обманываю? Боль вернется в любую минуту, а я настолько измучена, что медсестра сможет побороть меня одним мизинцем.

Женщина приподнимает брови и складывает губы в прямую линию.

– Тебе не дадут обезболивающее, пока не подпишешь.

Я не понимаю смысл сказанного. Слова понимаю, но смысл до меня не доходит, и потому я хмурюсь.

– Болеть будет только сильнее. – Она открывает дверь и, стоя на пороге, оборачивается. – Им нужен ребенок, а тебе – обезболивающее. Можешь мне поверить, это справедливая сделка.

Медсестра уходит. Я слышу, как поворачивается ключ в замке ровно в тот момент, когда в животе опять взрывается боль.

* * *

Придя в себя, я подхожу к стойке и читаю формуляр. Все строчки заполнены, кроме той, под которой значится «Мать: Мэрилин Дженевив Поллард». Заполнена даже следующая строка: «Свидетель: Стелла Чэпмен». Там уже стоит ее подпись.

Я приподнимаю лист бумаги, чтобы проверить обратную сторону. Она пуста. Другими словами, нет ни графы «Отец», ни места для подписи мистера Уайтхолла. Я вспоминаю влажные руки, заплетающийся язык, говорящий: «Пошли. Есть отличное шампанское», пролитое на платье вино, всхлипы, поцелуи, слова: «У тебя платье насквозь промокло. Почему бы тебе его не снять и не повесить просушиться?» И всякий раз: «Вот, выпей еще немного шампанского».

Нет, пожалуй, я не хочу оставлять ребенка.

Опять наваливается что-то глубокое, темное, круглое. Такое ощущение, что, если я просто усну, чтобы остановить боль, она все равно придет и растворится в моем теле.

Я трясу головой. Это не мой ребенок, это ребенок мистера Уайтхолла. Мой и не мой одновременно.

В голову приходит единственный выход: отнести новорожденного к Уайтхоллам и сказать им, что я оставляю ребенка у них. Постучать к ним в дверь и выкрикнуть: «Мистер Уайтхолл! У меня тут есть кое-что ваше».

Я заранее слышу, как дорогие кремовые туфли миссис Уайтхолл возмущенно стучат по коридору, вижу, как она тушит окурок в пепельнице на столике рядом с розами, которые ей привозят раз в неделю, чувствую жар из ее рта, когда она распахивает дверь и орет: «Убирайся, грязная потаскуха! Уйди с моего порога и прихвати с собой своего грязного ублюдка!»

И в эту секунду я крикну в ответ – нет, не крикну, просто спокойно скажу невинным тоном: «Но ведь это ребенок мистера Уайтхолла. Помните, как я вышла с вашим мужем из танцевального зала на свадьбе Гейл? Именно тогда это и случилось. Я не хотела иметь ребенка, но он, как видно, очень хотел, вот я его и принесла». Суну сверток ей в руки, повернусь и уйду. И, пока я буду идти к воротам, она осыплет меня самыми грязными ругательствами, их я уже слышала. Как бы она меня ни обзывала, какими бы злыми словами ни бросалась, даже она поймет, что все это можно сказать и в адрес ее мужа.

* * *

Еще два, три, четыре, пятьдесят миллионов приступов боли…