можно просто… побыть.

— Побыть — это глагол без KPI.

— Не всё в жизни измеряется KPI.

— Это говорят люди, которые боятся таблиц.

— Я не боюсь таблиц. Я боюсь тебя с таймером.

— Правильно делаешь. Тридцать.

Она выпрямилась и довольно посмотрела на часы.

— Отлично. Уже хоть какая-то польза.

— Польза была бы, если бы ты перестала мучить себя.

— Я себя не мучаю. Я оптимизирую.

— Ты оптимизируешь даже аварийную ситуацию.

— А ты драматизируешь даже мышечную боль.

— Потому что она драматична!

Он поднял руку, чтобы выразительно указать на собственное страдание, но плечо отозвалось после вчерашних берпи.

— А-а… — Вениамин замер.

Лика тут же шагнула к нему.

— Что?

— Ничего.

— Плечо?

— Нет.

— Вениамин.

— Да.

Она вздохнула, взяла его руку и осторожно опустила.

— Не маши конечностями без необходимости. Ты сегодня не создан для жестикуляции.

— Спасибо за медицинское заключение.

— Пожалуйста. Будешь жить, если перестанешь изображать героя.

— А если не перестану?

— Будешь жить смешно.

Он посмотрел на неё.

Близко.

Слишком близко для делового общения и слишком тесно для привычного обмена колкостями.

Свет в лифте был мягким и слегка мерцающим. Зеркальная стенка отражала их обоих: её — собранную, розовато-строгую, с блеском в глазах; его — растрёпанного, упрямого, слишком большого для этой кабины и всё ещё пытающегося выглядеть непобедимым, хотя вчерашняя тренировка явно победила в первом раунде.

Лика первой отвела взгляд.

— Надо проверить связь, — сказала она быстро и достала телефон.

Связи не было.

Она подняла телефон выше.

Повернулась.

Сделала шаг к углу.

Подняла руку ещё выше.

— Ну конечно, — пробормотала она. — Даже сотовая связь решила устроить перерыв.

— Может, ей тоже нужен отдых по плану?

— Не начинай.

— Я просто пытаюсь поддержать разговор.

— Поддержи лучше стену. Вдруг лифт передумает.

Вениамин послушно прислонился к стене.

— Так?

Лика взглянула на него и снова едва не улыбнулась.

— Именно. Ты отлично справляешься с ролью декоративной несущей конструкции.

— В моём резюме появится новый навык.

— “Устойчиво страдал в ограниченном пространстве”.

— “Под руководством Лики не умер”.

— Это уже достижение.

Они замолчали.

Тишина длилась ровно семь секунд.

Для Лики — слишком долго.

Она снова посмотрела на часы.

Вениамин заметил.

— Нет.

— Что нет?

— Не смотри на часы.

— Я должна контролировать время.

— Ты должна перестать воевать с минутами.

— Минуты первые начали.

— Лика.

— Что?

— Сколько прошло?

Она посмотрела, хотя он только что просил не смотреть.

— Семь минут сорок секунд.

— И сколько приседаний ты уже сделала?

— Тридцать.

— Значит, твоя продуктивность спасена. Садись.

— Куда?

— Не знаю. На… — он огляделся, — на воздух. Здесь больше некуда.

— Очень практичное предложение.

— Тогда стой. Но спокойно.

— Спокойно стоять двадцать минут — это пытка.

— А приседать в застрявшем лифте — отпуск на море?

— Это контроль.

Вениамин выдохнул.

— Ты всегда так делаешь?

— Как?

— Когда что-то идёт не по плану, начинаешь ещё сильнее всё контролировать.

Лика застыла.

Вопрос был сказан без насмешки.

И именно поэтому оказался опаснее всех его обычных подколок.

Она убрала телефон в карман, поправила браслет часов, хотя он и так сидел идеально.

— Я просто не люблю хаос.

— Заметил.

— Хаос отнимает время. А время — это ресурс. Самый невосполнимый.

— Иногда хаос приносит не только проблемы.

— Например?

Он посмотрел на неё внимательно.

— Например, однажды я опоздал на собеседование.

Лика поджала губы.

— Это был не хаос. Это была организационная катастрофа.

— Зато ты пришла.

— Я пришла, потому что мне нужна была работа.

— А осталась?

Она не ответила сразу.

Вениамин сделал полшага ближе. Очень осторожно, потому что его мышцы всё ещё считали любые амбиции преждевременными.

— Лика?

— Осталась, потому что кто-то должен был спасти компанию от твоего стола.

— Только стол?

— И календарь.

— Только календарь?

— И документы.

— Только документы?

Она подняла на него глаза.

— И, возможно, тебя.

Сказала — и тут же пожалела.

Не потому что это было неправдой. А потому что правда иногда вылетает быстрее, чем её успеваешь завернуть в сарказм.

Вениамин не улыбнулся.

Вот это было хуже всего.

Он просто смотрел на неё так, будто услышал не шутку, а что-то важное. Слишком важное для лифта номер три между восьмым и девятым этажом.

Лика резко отвернулась.

— Так. Всё. Хватит лирики. У нас осталось примерно двенадцать минут. Я могу сделать ещё три подхода.

— Нет.

— Что значит нет?

— Это значит, что если ты сейчас начнёшь выпады, я нажму все кнопки одновременно.

— И что это даст?

— Не знаю. Может, лифт испугается.

— Вениамин, не мешай мне рационально использовать время.

— Ты уже использовала. Теперь моя очередь.

— Твоя очередь рационально использовать время?

— Нет. Моя очередь предотвратить спортивное преступление.

Он шагнул к ней ближе.

Лика насторожилась.

— Что ты задумал?

— Радикальные меры.

— Если ты сейчас предложишь дыхательную практику, я—

— Нет.

— Медитацию?

— Хуже.

— Вениамин.

— Лика.

Они стояли почти вплотную.

Настолько близко, что она чувствовала запах его парфюма, смешанный с чем-то тёплым, живым и упрямым. Настолько близко, что увидела тонкую складку у его глаза, появлявшуюся, когда он сдерживал улыбку. Настолько близко, что сердце, предательски проигнорировав все её тренировки, вдруг перешло на собственный режим форсажа.

— Отойди, — сказала она, но голос получился не таким уверенным, как хотелось.

— Зачем?

— Потому что ты нарушаешь личное пространство.

— Мы в застрявшем лифте. Здесь личное пространство нарушено архитектурно.

— Я могу занести это в жалобу управляющей компании.

— Обязательно занеси.

— И тебя тоже.

— Меня в жалобу?

— Отдельным пунктом.

— “Саров Вениамин. Стоял слишком близко. Мешал приседать”.

— Именно.

Он тихо рассмеялся.

Свет снова мигнул.

Кабина осталась неподвижной.

Лика машинально посмотрела вверх.

— Если эта железная коробка сейчас ещё и свет выключит…

— То ты начнёшь отжиматься в темноте?

— Нет. Я начну кричать на диспетчера так, что свет включится от страха.

Вениамин смотрел на неё и думал, что это невозможно.

Невозможно, чтобы человек так раздражал — и так нравился одновременно.

Она была ходячим расписанием, армией стикеров, диктатором секундной стрелки. Она