— Это как?

— Это, Андрей Ильич, догадка. — Он держался за поручень. — Я знаю, каким курсом мы шли и сколько узлов давал лаг. И перемножаю.

— И всё?

— И всё.

— А снос?

— А сноса я не знаю, — сказал он спокойно. — Течения не знаю. Дрейф определяю на глазок. И оттого всё это враньё. Мы нынче можем быть милях в сорока от той точки, которую я поставлю.

Я стоял рядом и почувствовал родство. У меня всю ночь отнимали возможность осматривать. Я не мог выстукивать, потому что гул. Не мог слушать, потому что гул. Не мог видеть, потому что фонарь плясал. И я определял перелом по тому, на каком слове человек оборвётся.

А он определяет, где мы, по тому, сколько узлов показал лаг четыре часа назад. И оба мы ставим точку не там, где знаем, а там, где сходится.

— Фёдор Петрович.

— Да?

— А когда прояснится, вы проверите?

— Непременно. Возьму высоту и увижу, насколько соврал.

— И что тогда?

— А тогда поправлю и пойду дальше.

— А ежели соврали сильно?

— Тогда буду знать, что в этих широтах вру сильно, — сказал Литке. — И в следующий раз возьму поправку.

* * *

Шторм отпустил к утру четырнадцатого. Не кончился, а отпустил. Ветер стал ровнее, волна длиннее, и качка из рваной сделалась тягучей.

И я сел за ведомость. Считал я до полудня, и вышло следующее.

Ушибов и ссадин, годных для записи, — двадцать два. Растяжений — семь, из них три тяжёлых: человек три дня не поднимет руки. Грыж — две. Одна старая, кудринская, которая выпирала и вправилась. Вторая свежая, у молодого, и вот с ней мне придётся возиться. Переломов — один. Ключица. Её я сложил как умел, и она срастётся криво, потому что иначе я не могу.

И одно расширение, которое отдельной строкой в ведомость не поставишь. Ефрему срок был назначен на четырнадцатое. Я назначил его сам, ещё до шторма, и держал в голове. Расширять надо каждые десять дней: ежели пропустить, ход зарастает, следующий буж не пойдёт и надо будет начинать сызнова, с тонкого, — а это лишняя боль и лишняя кровь. Я пришёл к нему в четвёртом часу. Качало ещё крепко, и я велел Кутыгину стоять надо мной и обеими руками держать фонарь.

— Ефрем, лежи и не дёргайся. Ежели повалит, я остановлюсь.

— Дык вашбродь, оно и так.

— Что «и так»?

— Дык я думал, забыли, — сказал он. — Я уж и считать перестал.

Пошло туго. Тот номер, который в прошлый раз шёл свободно, упёрся, и я его вынул и взял на номер меньше, и меньшим прошёл. Стало быть, успело поджаться. Ещё сутки и я бы начинал заново.

— Больно?

— Дык жжёт.

— Оно так и должно.

Я вымыл руки и записал: «14 ноября. Ефрем. Расширение в срок. Шёл номером меньше прежнего. Просрочки не было, но запас вышел весь».

И одно ребро под вопросом.

Умерших ноль. Я поглядел на эту строку и посидел над ней. Ноль означает, что шторм был не самый тяжёлый. Ежели бы он был тяжелее часов на восемь, у меня было бы двое. Не оттого, что я стал бы хуже работать, а оттого, что в какой-то час меня бы не хватило на всех разом.

Так что этот ноль был не моей заслугой. Он означал, что шторм кончился прежде, чем стало по-настоящему плохо.

* * *

Люди спали там, где упали. Я вылез наверх в первом часу и увидел палубу, на которой вповалку лежало человек сорок. Кто в бухтах, кто у переборок, кто прямо на мокрых досках. Никто их не поднимал.

А море ещё ходило теми самыми длинными валами, которые остаются после шторма и держатся сутки, и по нему ходили полосы белого. И над всем этим стояло серое небо, и просвета в нём не было. Я поглядел на это и пошёл вниз, потому что у меня было двадцать два ушиба.

* * *

За папкой мы пошли после полудня. Каморка его была в корме. Папка лежала там, где он сказал, на полу под койкой, в парусиновом чехле. Я вытащил её и понял по весу.

— Михаил Тихонович, она мокрая.

— Сверху?

— Снизу.

Мы разложили листы на моём столе, и верхние двадцать были целы. А нижние восемь пошли волнами и покоробились; на трёх краска потекла, расплылась пятном. Портсмутские: гавань, лодка, человек с багром. Он стоял и глядел, и не говорил ничего, и вот это молчание мне не понравилось больше всего.

— Восемь, — сказал он наконец.

— Восемь испорчены. Тридцать целы.

— Я их в июле делал.

— Знаю.

Он взял верхний лист за угол, поглядел и положил обратно.

— Ежели они так будут лежать, к Горну не останется ничего.

— Они так лежать не будут, — сказал я.

Ларь я выпросил у Любушина в тот же вечер. Опись мы с художником составляли до ночи. Он называл, я писал. Номер, число, что на листе. Вышло тридцать восемь номеров; восемь я пометил крестом, потому что они повреждены.

— Зачем крест? — спросил он.

— Затем, что через год вы будете глядеть и думать, что их подменили. А тут будет стоять, что они испортились четырнадцатого ноября, лёжа на полу под койкой. И виноваты в этом не вы: листы лежали на полу.

Он поглядел на меня.

— Вы это для чего пишете?

— Для того, чтоб вы после не сомневались.

* * *

Уборка началась пятнадцатого. Я ожидал чего-то похожего на приборку и ошибся. Это была ревизия.

Провизию таскали наверх с рассвета. Мешки, бочки, ящики — всё, что промокло. А промокло почти всё: вода прошла везде. Раскладывали на палубе и сушили на ветру, и палуба сделалась похожа на двор после половодья. Что сушке не поддавалось, кидали за борт.

Порох выносили отдельно. Его сушили на юте, под караулом, и караул стоял не для виду. За час, что я там пробыл, к нему подходили дважды и обоих отогнали. Я поглядел на это и понял, что порох тут дороже провизии.

А вода испортилась в пяти бочках. Не протухла — в неё попала соль. При качке бочки подтопило, и морская просочилась внутрь. Пить такую нельзя вовсе.

Так у нас разом