* * *

Приёмная доктора Кузьмина располагалась в тихом флигеле неподалёку от Сретенки — небольшая квартирка на первом этаже, с латунной табличкой на двери: «Прием больных с 10 до 2-х». Сейчас, впрочем, время приёма давно закончилось, и в окнах горел лишь неяркий свет настольной лампы.

Иван Павлович забарабанил в дверь так, что задребезжало стекло.

— Кто там? — донёсся изнутри знакомый, чуть надтреснутый голос.

— Открывайте, Николай Иванович! Дело срочное!

Загремел засов, дверь приоткрылась, на пороге показался сам Кузьмин, в домашнем халате, с пенсне на кончике носа, с выражением искреннего, как показалось бы постороннему, удивления на лице.

— Иван Павлович? Голубчик, что случилось? На вас лица нет!

— Где они? — не здороваясь, шагнул вперёд доктор, оттесняя старика вглубь прихожей. — Где моя жена и дочь?

— Помилуйте, о чём вы? — Кузьмин попятился, растерянно поправляя пенсне. — Откуда же мне знать, где ваша семья?

— Не притворяйтесь! — Петров рванулся к нему, Шлоссер едва успел прикрыть за собой дверь. — Вы приходили к нам домой. Неделю назад. Осматривали Лилию. Зачем⁈

— Так ведь… повторный осмотр же… я же вам тогда объяснял… прививка… — старик заметался взглядом между доктором и молчаливым, но грозным чекистом за его спиной.

— Врёте! — не выдержал Иван Павлович, сорвавшись почти на крик. — Вы разглядывали её глаза! Гетерохромию проверяли — не осложнения от прививки! И сегодня, пока я гонялся по всей Москве за вашими подельниками, кто-то похитил мою жену и дочь из собственной квартиры! Слышите вы меня — похитили!

Кузьмин побледнел, отступил ещё на шаг, наткнулся спиной на вешалку.

— Я… я понятия не имею, о чём вы говорите…

Этого Иван Павлович уже не выдержал. Он рванулся вперёд и, схватив старика за грудки халата, притиснул к стене с такой силой, что с вешалки со стуком посыпались на пол чьи-то шляпы и зонт.

— Хватит врать! — прорычал он прямо в перепуганное лицо доктора. — Хватит, слышите⁈ Кому вы про мою дочь рассказали⁈

— Иван Павлович… — прохрипел старик, беспомощно цепляясь скрюченными пальцами за руки доктора. — Я… я не знаю, о чём вы…

— ЗНАЕТЕ! — Петров тряхнул его так, что голова старика мотнулась из стороны в сторону, а пенсне слетело и повисло на шнурке. — Знаете! Говорите правду, или, Богом клянусь, я вас…

— Иван Палыч! — Шлоссер бросился вперёд, схватил доктора за плечи, силой оттаскивая от побледневшего, задыхающегося старика. — Хватит, слышишь? Так толку не добьёшься! Пусти его!

Петров разжал пальцы не сразу — будто через силу, тяжело дыша, — и Кузьмин, обмякнув, сполз по стене на пол, схватившись рукой за грудь.

— Сердце… сердце у меня… — прохрипел он.

— Ещё и сердце у него! — процедил доктор, но отступил на шаг, хотя весь всё ещё дрожал от ярости. — А у детей, кровь которых вы помогали добывать, сердце тоже было! Было, пока не остановилось!

Старик закрыл лицо руками, и вдруг, неожиданно, плечи его затряслись — не то от страха, не то от долго сдерживаемых рыданий.

— Я не знал… — прошептал он сквозь пальцы. — Клянусь вам, Иван Павлович, я не знал, для чего ему это нужно…

— Говорите. Всё, — Шлоссер присел рядом на корточки, но голос его прозвучал уже жёстко, без всякого сочувствия. — Иначе я вас прямо сейчас в подвал на Лубянку доставлю, и там уж с вами по-другому разговаривать станут.

Кузьмин медленно опустил руки. Лицо его, всегда такое благообразное, доброе, теперь казалось постаревшим на добрый десяток лет — серым, обвисшим, с мокрыми от слёз дорожками на щеках.

— Полгода уже, может, чуть больше… — начал он тихим, надтреснутым голосом. — Пришёл ко мне человек. Представился — Альберт. Ни фамилии, ничего. Сказал, что ведёт научную работу… что собирает статистику по редким наследственным особенностям у детей. Гетерохромия, дальтонизм, ещё что-то там… Просил, чтобы я, как участковый врач, сообщал ему адреса, если встречу такого ребёнка на приёме. Платил щедро — очень щедро, Иван Павлович. Вы же знаете, у меня жена больна, лекарства нынче дороги, а жалованье наше врачебное — сами понимаете…

— И вы согласились, — глухо произнёс Пётров, всё ещё стоявший над ним, сжав кулаки.

— Согласился, — Кузьмин всхлипнул. — Думал — что за беда? Ну, статистика, ну, научный интерес… Мало ли какие исследования нынче проводят, время такое, новое, всё изучают, всё пересматривают… Я себя уговаривал, что худого в этом нет. А душа-то… душа чуяла неладное, да я гнал от себя эти мысли…

— И сколько же детей вы ему сдали? — сквозь зубы спросил Шлоссер.

— Не… не считал я… — старик снова закрыл лицо руками. — Человек пять, может, шесть за всё время. Только адреса давал, имена родителей — и всё, больше ничего! Я не знал, что он с ними делает, богом клянусь, не знал!

— А про мою дочь? — Петров наклонился к нему совсем близко. — Когда вы ему сказали про Лилию?

— Дней пять-шесть назад, — прошептал Кузьмин, не поднимая глаз. — После прививки. Он всегда сам приходил, узнавал, не появился ли кто новенький в моём участке…

— Где вы с ним встречаетесь? — Иван Павлович рывком поднял старика с пола за отвороты халата, не церемонясь больше. — Где⁈

— У театра… — прохрипел Кузьмин, едва удерживаясь на ногах. — Всегда у театра. У Малого художественного, на Тверской. Он там завсегдатай, у него, кажется, свои люди в дирекции… Встречаемся обычно в антракте, у бокового подъезда, там, где актёров пропускают…

— Когда следующая встреча?

Старик замялся, отвёл глаза — и этого хватило, чтобы Петров снова стиснул кулаки на его халате.

— Николай Иванович!

— Сегодня! — выпалил Кузьмин, зажмурившись, будто ожидая удара. — Сегодня вечером! На «Горе от ума»… В антракте, как обычно…

Шлоссер и Петров переглянулись — и в этом коротком взгляде промелькнуло разом и ледяное потрясение, и мрачное, острое узнавание: тот самый билет, найденный в кармане Шрайдера. Тот самый спектакль.

— Что вы должны были ему передать? — Максим шагнул ближе, голос его звучал теперь совсем сухо, по-деловому. — Ну! Говорите, не тяните!

— Адрес… — Кузьмин судорожно сглотнул. — Ещё один адрес. Мальчик, семь лет, на Мясницкой… У него один глаз серый,