удар, тут же ушёл кувырком в сторону от второй давящей волны, которая взрыла землю там, где он только что был.

— А вот это уже нечестно, — выдохнул он, вскакивая.

«Жизнь вообще нечестная штука, — отозвался Шиза. — Влево, к парадной. Дверь приоткрыта».

Семён рванул влево. Парадная — узкая дверь, действительно приоткрытая, тёмный провал лестницы за ней, а лестница — это шанс, на лестнице тесно, там его грация и навыки против их числа и навыков уравнивают расклад. Он почти долетел до двери. Почти коснулся её рукой.

И тут сзади, со стороны арки, в которую он не пошёл, что-то свистнуло.

Семён рухнул. Грация спасла лицо — он успел выставить руки, ушёл плечом, перекатился, — но ноги были схвачены намертво, что-то держало, как держит капкан, и чем сильнее Семён дёргался, тем туже затягивалась удавка. Он рванул нож из-за пояса, но лезвие лишь скользнуло по светящимся нитям, не оставив следа, а от прикосновения металла к контуру по руке пробежал болезненный разряд, заставивший пальцы разжаться.

— Зар-раза, — прошипел Семён, ещё пытаясь подтянуть ноги, перевернуться, выскользнуть.

«Всё, — тихо сказал Шиза. — Не трать силы. Их слишком много, и они слишком хороши. Замри. Думай. Сдавайся с достоинством. И главное — придумай легенду».

С легендой стоило поспешить, к нему уже подходили. Шестеро…нет, семеро рыл. Семён считал,нуа что ему еще оставалось. Один, видимо главный, остановился над ним и посмотрел сверху вниз с выражением лёгкой досады — мол, чего бегал, только время отнял.

— Резвый, — сказал он без злобы. — Ну что, добегался?

Семён обмяк, перестал дёргаться. Не потому, что сдался внутри, — внутри он лихорадочно работал, перебирая варианты и не находя ни одного. А потому, что понял, суета только жрёт силы, которые ещё могут пригодиться. Скрытность не работала. Грация не помогала. Бой был проигран ещё до начала, в ту секунду, когда он шагнул в перекрытую улицу.

— Добегался, — согласился он. Без паники, которой, к собственному удивлению, почти и не чувствовал. То ли остатки влияния госпожи отбили способность бояться по-настоящему, то ли он просто перегорел за свою новую жизнь. — Понял. Не дурак.

Зажим ослаб — кто-то сжал в кулаке управляющий артефакт, — и Семёна сноровисто, подняли, завели руки за спину и защёлкнули наручники. Не обычные — с магической начинкой, гасящей дар.Попаданец почувствовал это сразу, по тому, как притухли, ушли куда-то в глубину все его системные ощущения, будто на голову натянули толстое ватное одеяло. Скрытность, чутьё, восприятие, всё приглохло…не до конца, кстати, но ощутимо. Остались характеристики, осталась грация…но против наручников и шестерых конвоиров маловато будет.

Обыскалитоже тщательно и профессионально. Вытащили нож Олафа, замшевый рулончик с отмычками, деньги мажора, даже бумажный свёрток с косметикой. Медальон — Семён внутренне сжался — нашли сразу, на шее не спрячешь; сняли, повертели, двое переглянулись с непонятным выражением, убрали в отдельный пакет. Кровавый осколок из кармана оправилсятуда же. Плохо. Очень плохо. Но не смертельно — пока не смертельно, да.

А вот шкатулки с письмами при нём не было. И за это Семён мысленно, от всей души поблагодарил ту вспышку интуиции, что заставила его назад зарыть её под камнем в саду госпожи. Знал бы он тогда, насколько вовремя.

— Кто вы? — спросил Семён, больше для проформы, чем в расчёте на ответ.

Ответа не последовало. Молча его подвели к закрытому мобилю — большому, чёрному, без опознавательных знаков, — и затолкнули внутрь, на заднее сиденье, втиснув между двумя крепкими мужиками. Мобиль тронулся, плавно вписался в редкий поток и покатил прочь от Фонтанки.

Семён смотрел на проплывающий мимо серый, мокрый, равнодушный Петербург, — и думал. Быстро, лихорадочно, перебирая варианты, как перебирал когда-то рычаги в неподатливом замке, на ощупь, по миллиметру. Кто его взял? Жандармы? Полиция? Те, кто приходил ночью на Разъезжую? Или те, кто их тогда побил?Бывшие родственнички?Кто-то вообще левый? И — самое главное, единственно важное сейчас — что они знают. И что им можно сказать так, чтобы узнали они меньше, а не больше.

«Версия, — напомнил Шиза, и голос его сквозь ватное одеяло наручников доносился глухо, но разборчиво. — Готовь версию. Чем проще — тем лучше. Чем меньше в ней лжи — тем труднее поймать на ней. »

Работаю, — буркнул Семён мысленно, прикрыв глаза. — Не мешай.

Привезли его в большое мрачное здание — Семён, даже с закрытымиглазами опознал бы казённое учреждение по ни с чем не сравнимой атмосфере власти, бумаг, сургуча и чужих застарелых страхов, которая одинакова, надо полагать, во всех мирах без исключения. Жандармское управление.Ну, впрочем это от него и не скрывали. Провели через двор, потом коридорами — длинными, гулкими, с одинаковыми дверьми по сторонам, — потом вниз по лестнице, в полуподвальнуючасть, где располагались камеры. Втолкнули в одну — маленькую, с койкой, привинченной к стене намертво, с зарешёченным окошком под самым потолком и тяжёлой дверью, в которой холодно поблёскивал глазок. Сняли наручники — здесь, видно, и без них дар не работал, стены подавляли не хуже ледяного металла. Дверь захлопнулась. Снаружи лязгнул засов, потом второй.

Семён остался один.

— Ну, — сказал он вслух, неторопливо оглядывая своё новое жильё. — Бывало и хуже. Наверное.

«Оптимизм — штука полезная, — отозвался Шиза. — Но не расслабляйся раньше времени».

Семён сел на койку, прислонился спиной к холодной, влажной стене, закрыл глаза. И продолжил выстраивать легенду слой за слоем, кирпич за кирпичом, как выстраивал план любой серьёзной операции. Кто он такой? Что он, по его версии, делал у дома на Фонтанке? Откуда нож, отмычки, деньги, дамская косметика в мужском кармане? И — самое скверное — откуда на шее медальон с родовой кровью Рыльских, кровью Великого рода, которую любой мало-мальски сведущий одарённый учует и опознает?

Последнее было хуже всего, на порядок хуже остального. Медальон намертво связывал безымянного бродягу с Великим родом, а это уже совсем иной коленкор, совсем иной масштаб неприятностей — не «поймали воришку», а «при бродяге родовая реликвия, как, откуда, почему». Но и тут можно было выкрутиться, если подумать как следует, спокойно, без суеты. И Семён думал. Думал долго, методично, отсекая слабые версии, оттачивая сильные, проигрывая в голове допрос за допросом, вопрос за вопросом, готовя ответ на каждый.

За ним пришли аж через два часаблаго, системные часы работали безупречно, не сбиваясь даже под гасящими дар стенами. Двое