class="p1">Наверху гудели проводы панов офицеров. Вечеринка у них, судя по всему, должна быть в самом разгаре. Ну а я медленно, но верно удалялся прочь. И, отойдя на достаточное расстояние, я посмотрел на часы, ухмыльнулся, а потом услышал. Да, взрыв. Гулкий, далёкий, но хорошо различимый. И, учитывая то, что отошёл я на добрых милю, а то и больше, польскому клубу мало не показалось.

Так что всё, дело сделано. Ну а о результатах я узнаю завтра из газет. Сколько панов не доехало к разлюбезному генералу Халлеру, мне доложат очень педантично. И даже интересно: пан Ястржембский, ротмистр вновь образованной польской армии и адъютант того самого Халлера, он отправился на рандеву с сатаной? Или костлявая промахнулась? Отчего-то судьба именно этого поляка меня занимала больше других. Но об этом наверняка я узнаю завтра. Если его земной путь закончился здесь, в Чикаго, то газеты, само собой, об этом напишут.

Глава 22

Проснулся я на следующее утро в настроении на редкость добром, как после хорошей и правильно сделанной работы. Снились ли мне невинно убиенные? Нет, не снились. Угрызений совести я совершенно не испытывал. Да и с чего? Овечек в том клубе не было, все сплошь волки, притом волки-людоеды.

Так что той же мерой отмерено вам, паны и подпанчики, той же мерой.

Плюс за окном стояло сухое, ясное ноябрьское утро, каких в этом городе у озера, как я успел понять, бывает не так уж много. Что тоже подняло настроение. Солнышко как-никак. Красота же!

В Чикаго я хотел провести ещё несколько дней, потому за бритьём я уже лениво прикидывал, что после завтрака неплохо бы наконец посмотреть город по-человечески. А то ведь как выходило: приехал и дела, дела, дела. А меня шеф отпустил в отпуск, вообще-то. Так что надо соответствовать, то бишь отдохнуть от дел праведных, законных и не очень. Да город-то, между прочим, стоил того, чтобы пройтись по нему пешком, без всякой цели, как гуляют нормальные люди, а не заезжие агенты Бюро расследований. Тем более что когда ещё доведётся: Чикаго я знал по прежней жизни разве что понаслышке, по гангстерским фильмам да паре случайных книжек, и посмотреть, каким он был до того, как Капоне со товарищи сделали ему всемирную рекламу, было по-настоящему интересно.

Завтрак отель подавал внизу, в зале при лобби, и завтрак этот оказался из тех, за которые прощаешь гостинице и скрипучий лифт, и горничную, что скребётся в дверь ни свет ни заря. Кофе был настоящий, крепкий и очень вкусный, яичница с ветчиной прибыла горячей, а не остывшей по дороге из кухни, и вдобавок к ней шли сэндвичи с ростбифом — с тем самым чикагским ростбифом, который здесь, по соседству с главными бойнями планеты, просто не имел права быть плохим. И он им не был. Мясо розовое, сочное, нарезанное щедро, и я, отдавая ему должное, в который раз подумал, что кормят в этой вашей, вернее уже моей Америке, если знать места, совершенно бессовестно хорошо.

Публика в зале сидела субботняя, неторопливая: пара солидных господ коммерческого вида шелестела бумагами, семейство с двумя детьми воевало с овсянкой, а за соседним столиком расположилась барышня, весьма и весьма недурная собой. Причём, что редкость, хороша она была и в анфас, и в профиль, а это, как ни крути, дано далеко не каждой: иная в профиль хоть на камею проси, а повернётся — и всё очарование куда-то девается. Эта же была хороша со всех сторон, чем я, прихлёбывая кофе, без всякого стеснения и любовался, в меру, разумеется, приличий, просто как человек, умеющий ценить удачную работу природы.

И вот тут, глядя на неё, я ни с того ни с сего подумал про мисс Морган. Мысль была шальная, без всякого повода: просто мелькнуло — интересно, как она там. Я усмехнулся в чашку. Ведь оставил я её в больнице без сознания, мисс протофеминистка и знать не знает, что с ней случилось. Нет, сейчас-то она наверное в курсе, но всё равно интересно.

Кофе я попросил повторить, и на этот раз — с коньяком. Официант принял заказ с тем невозмутимым одобрением, с каким хорошая прислуга встречает всякое разумное решение клиента, и через минуту в кофе у меня плескалось нечто вполне приличное, французское, довоенного ещё, надо думать, разлива. А к такому кофе просилась уже не сигарета. Обычно я держусь сигарет, оно привычнее, проще и не обязывает, но сегодня можно было и сигару, настроение располагало, да и спешить, как я уже говорил, было решительно некуда. Сигару мне принесли, обрезали, поднесли огня, и я, отвалившись на стуле, пустил первый дым в высокий потолок.

День начинался хорошо, и оставалось только просмотреть свежие газеты, после чего можно было отправляться знакомиться с городом.

Газет мне принесли целую стопку, и начал я, как оно и положено в этом городе, с Chicago Tribune, которая сама себя скромно величала величайшей газетой мира и была в этом отношении вполне последовательна: чего-чего, а скромности в ней не водилось ни на первой полосе, ни дальше.

Первая полоса была отдана углю: шахтёры бастовали третью неделю, запасов в городе оставалось на восемнадцать дней, и уже поговаривали, что возьмутся за трамваи и школы. Ниже, через две колонки, в чёрной рамке, стоял мой вчерашний бу-бумс, но с него я начинать не стал. Спешить было некуда, кофе стоял горячий, а главное блюдо, как известно, подают не первым.

Я отложил Tribune и взялся за Herald and Examiner, херстовский листок, но тоже не с начала, а с тех полос в середине, где у Херста шла обыкновенная рабочая уголовщина. Тут он, надо отдать должное, преображался: на первых полосах у него кликушествовали, а здесь работали люди, знающие своё дело.

ВИСКИ УХОДИТ СО СКЛАДА ПО ВСЕМ ПРАВИЛАМ

Четыреста ящиков вывезено с акцизного склада на Западной стороне по подложным разрешениям. Задержаны кладовщик, двое возчиков и служащий акцизного управления. Дело передано федеральному прокурору.

Кража, о которой мы сообщаем сегодня, не сопровождалась ни взломом, ни выстрелами, ни разбитыми окнами. Она была совершена в рабочие часы, при открытых воротах, в присутствии сторожа и с полным соблюдением установленного порядка.

По сведениям, полученным нашим сотрудником в федеральном здании, с бондового склада фирмы «Мак-Ардл и сыновья» на Западной Восемнадцатой улице за последние семь недель вывезено, по разным подсчётам, от четырёхсот до пятисот ящиков виски довоенного производства. Вывоз производился в дневное время, на подводах,