с тем, что было. Лекарства будут мне по карману, приемы у хороших лекарей — тоже. Вступлю в наследство уже без опекунов, потому что прошел почти все проверки. Осталось несколько формальностей и готово.

Я чуть подался вперёд.

— Я так рад, что вам стало лучше. Вы можете мне не верить, но я переживал. Мне было стыдно, что вызвал жандармов. Но иначе поступить я не мог.

Павел кивнул:

— Понимаю. И ни в коем случае ни в чем вас не виню. Я был не совсем вменяем, — подтвердил он, и в его голосе я услышал понимание. — Вы все правильно сделали. И все вышло исключительно мне на пользу.

Я снова взглянул на Мещерского. Он был спокоен. Его пальцы лежали на столе спокойно, не перебирая край манжеты или теребя пуговицу. В общем, не выдавая нервного напряжения. И я заметил, что он изменился не только внутренне, но и внешне. Черты лица прорезались, являя благородно очерченный подбородок. Скулы и щеки подтянулись, тон лица выровнялся. Да и глаза были совсем другими. Не по форме — по содержанию. В них проступали глубина и понимание. Осознание произошедшего.

Я не сразу нашёлся, что сказать, погруженный в эти открытия.

— Это… очень хорошо, Павел Аркадьевич, — произнёс я наконец. — Правда хорошо. Творец благословил вас. Провел сложным путем, но все-таки вывел к Свету.

Он посмотрел на меня с таким выражением, словно ждал чего угодно, но не этой простой, спокойной радости и откровенности.

— Он благословил и вас, — наконец произнес он. — Кстати, я хотел написать вам раньше, — признался он. — Но мне сказали, что у вас много дел и не стоит вас тревожить. Да и сам я… знаете, стеснялся, что ли. А теперь думаю, что зря. Стоило написать благодарственное письмо.

— Вы не должны благодарить меня за то, что к вам начали нормально относиться. Вы давно этого заслуживали, просто не везло. А моей заслуги в этом нет. Так совпало, и я рад, что стал частью этой истории.

— Должен, — спокойно возразил он. — Потому что именно вы первый отнеслись ко мне как к человеку, выслушали. Хоть потом и вызвали жандармов. Вы как будто запустили эту цепь. Не знаю, как объяснить, но я это чувствую. Я ведь тоже одаренный. Хоть и не умею владеть своим даром. Не мог совладать с ним из-за ментальных проблем, но теперь они в прошлом. И мой дар говорить, что вы стали спусковым крючком.

В комнате снова повисла тишина. Не тяжёлая, а спокойная, даже благоговейная. Из коридора доносились редкие шаги, за стеной кто-то тихо разговаривал, и где-то далеко, вероятно в конце коридора, хлопнула дверь. Клиника жила своей тихой ночной жизнью. Но здесь, в этой комнате, время будто ненадолго остановилось.

Я смотрел на Мещерского и улыбался, не скрывая этого. И радость у меня вышла почти мальчишеской, неожиданно искренней.

— Есть кое-что, за что вы правда можете сказать мне спасибо. Оно вас точно обрадует, — я наконец вспомнил, зачем пришел.

Он склонил голову набок, на секунду нахмурился, сверял меня взглядом.

— Сейчас… — я начал нащупывать в кармане нужную вещицу. — Сберег и доставил. Хотя должен было сделать это раньше. Уж простите, что затянул. У меня было очень много дел.

С этими словами, я достал медальон, протянул к нему руку и раскрыл ладонь. В освещение от лампы дневного света знакомый медальон блеснул камешками и отполированными гранями металла.

Мещерский сразу изменился в лице. Не резко, не испуганно — скорее сосредоточенно и очень серьёзно, как человек, который увидел вещь, слишком долго жившую в его памяти, но уже отчаявшийся ее найти.

— Это… — начал он и замолчал.

— Помню, что вы очень хотели его найти, — продолжил я. — Что эта вещица очень дорога вам.

Павел Аркадьевич медленно протянул руку, будто боялся спугнуть момент или что все это окажется наваждением. Пальцы его едва заметно коснулись металла с почтительной осторожностью. Он опустил взгляд, и я увидел, как в его взгляде на секунду мелькнуло что-то очень далёкое — не безумие и не тревога. Скорее вереница воспоминаний и смешанных чувств.

— Я думал, что больше его не увижу, — тихо признался он. — Я долго его искал. И уже почти не верил…

Он не стал сразу открывать медальон. Просто держал его в ладонях какое-то время, сжав так бережно, словно он был невероятно хрупким.

— Надеюсь, я не расстроил вас… — произнес я осторожно.

Он выздоравливал, но психика была еще слишком подвижной и неокрепшей. Сильные впечатления могли сломать хрупкие мостики, которые были выстроены к его ментальному здоровью. Я на мгновение засомневался в своем решении прийти сегодня к нему. Возможное, это стоило сделать позже, когда его уже выпишут.

Мещерский поднял на меня взгляд. Отчасти тяжелый, отчасти глубокий, но точно полный благодарности.

— Ни в коем случае, — уверенно произнес он. — Это то, что укрепит мою веру в замысел Творца. Этот медальон сейчас станет мне опорой. Не даст мне забыть о всем хорошем, что было в моей непростой жизни.

Он на секунду умолк, словно решая, стоит ли продолжать откровенничать. И всё же заговорил:

— Я много лет был не в себе. Почти всю сознательную жизнь. Мне было то лучше, то хуже… Вы это и сами понимаете. Такие люди нестабильны. Но в чем я всегда был уверен, так это в том, что если найду эту вещь, то всё встанет на свои места. И голоса прекратятся. И шум. И… всё остальное, что тревожит. Так вышло, что я обрел себя раньше, чем этот медальон. Но именно он сейчас поможет мне окрепнуть.

Я слушал молча, не перебивая. Он сжал медальон сильнее и добавил, уже тише:

— Сейчас, когда голоса ушли, я понимаю, насколько был безрассуден, явившись к вам. Насколько было опасно бродить по городу и общаться с сомнительными людьми.

— Но это не просто медальон, — произнёс Мещерский. — В нем единственное сохранившееся фото моей мамы.

Он поднял глаза на меня, затем раскрыл вещицу.

— И вам удалось найти его и вернуть мне, — продолжил он. — Когда я вступлю в наследство, то обязательно отблагодарю вас.

— Это излишне, — поспешно заверил его я. — Просто можете ко мне обратиться, если что-то из доставшихся вам вещей потребует реставрации. Мне не нужны вознаграждения, но я с радостью возьмусь за работу, чтобы развивать мастерскую. Может быть, даже найму персонал, который смогу обучать. Сейчас у меня в штате только один подмастерье, да и то почти без оплаты. А я был бы не против найти еще сотрудников.

— Знаете, Алексей Петрович… Вы все-таки удивительный человек, — произнес Мещерский,