конца месяца ещё одна. Я ей не торопил приближение, и она шла фоном, без имени, без даты, без места — просто как контур того, что в эту неделю в полку у нас ещё прибавится.

Скрип за стенкой к полуночи стих. Воробьёв ушёл к себе. У меня в землянке стало тихо.

Глава 19

«Капитан»

Двадцать первого августа в шесть утра на построении полка Кравцов прочёл приказ номер ноль два-четыре.

Это был обычный приказ по личному составу. На сегодняшнее число — в нём шло три позиции по полку: одно представление к ордену Красной Звезды по третьей эскадрилье, одно присвоение очередного воинского звания «капитан», одно перемещение в полку по штатной должности. Звание капитана присваивалось одному человеку — мне.

Кравцов прочитал, в обычном своём темпе, без подъёма голоса. После последней позиции он закрыл папку. Полк стоял в шеренге, как и в прошлый раз, восьмого августа, при чтении приказа по машинам. Я стоял в линии первой эскадрильи, как и привычно, на левом фланге, у её начала.

Трофимов из строя обронил коротко:

— Принято к исполнению.

Бурцев у дальнего конца стола повёл подбородком — принял. Полк разошёлся.

Я пошёл к семёрке. По дороге у меня прошла одна мысль не словами: что капитанское звание ко мне пришло не как очередной шаг по служебной линии, а как фоновая отметка в обычный рабочий день, как очередная пробоина в крыле или очередное письмо из дома. Звание у меня сейчас формально на полтона выше, чем было вчера. По работе сегодня — ничего не меняется. По обращению — Кравцов, Бурцев, Кожуховский с сегодняшнего часа должны называть меня «капитан Соколов», но они, видимо, в первый день привычки не сменят, и я по обращению в полку буду слышать «Алексей Петрович» ещё неделю-две. По строевому — на гимнастёрке у меня в петлице к четвёртой кубарики прибавится «шпала», но шпалу я в полку получу через дивизию, и это будет не сегодня и не завтра.

Прокопенко стоял у семёрки. По его лицу я понял, что он на чтении приказа стоял за моей спиной, в шеренге техсостава, и слышал. В шеренге техсостава он стоял на правом краю — это была его обычная позиция с осени сорок первого, и Прокопенко её не менял ни на каких построениях, не зависимо от смены аэродромов и состава полка. Я по этой его позиции в полку с весны сорок второго мог его в шеренге узнать, не оборачиваясь. Сегодня на построении я этой проверки не делал — я знал, что он там.

— Алексей Петрович. Поздравляю с капитанским.

— Спасибо, Григорий Тихонович.

— Стакан сегодня вечером?

— Вечером, после ужина, в землянке.

Он принял без слов и не уточнял. У него за полтора года в полку выработалась эта манера — отметить событие одной фразой, обещать стакан, отойти. У меня с Прокопенко была своя счётная книжка: с осени сорок первого по сегодняшний день он мне принёс стакан по двадцати одному случаю. Я этот счёт не вёл подробно, но в голове примерно знал. Каждый раз стакан шёл по одной форме — две минуты тишины, не сесть, спирт разведённый в одной крепкости. Эта форма у нас с ним была закреплена на полтора года, и сегодня — двадцать второй раз — будет той же. Стакан он принесёт ко мне в землянку после ужина, как и в марте после ордена Красной Звезды, как и в мае после ордена Красного Знамени, как и в одиннадцать других случаев за зиму и за лето сорок первого–сорок второго. У Прокопенко у меня в полку этот стакан стал не личной частной отметкой, а частью полкового ритуала, в который я был включён обоими сторонами.

К семи утра я выкатился на полосу.

В кабине у меня сегодня в задней — Михаил, как и каждый день с девятого числа. По эфиру он ровно отчитался: «семёрка-задняя готова», и я ответил «принято». В шесть пятьдесят восемь на взлёт пошли восемь машин эскадрильи.

Цель утром двадцать первого лежала по линии Перекопская — Сиротинская, по тыловым колоннам. Шестьдесят вторая армия в эту неделю отошла на восточный берег Дона, и немцы по правому берегу плотно подтягивали резервы. Прикрытие у нас сегодня — пара Як-1 от десятого ИАП.

Заход на колонну прошёл стандартно. Эрэсы — с тысячи двухсот, бомбы — со второго. Зенитки у Сиротинской работали средние, по моей семёрке прошла одна осколочная пробоина в правое крыло, без задева тяг. У Морозова — пробоина в фюзеляже, у Гладкова — в стабилизаторе. У Шестакова — две в крыле. Истребители у нас в эфире не появились — Як-1 на верхних эшелонах сегодня летали без боя. Михаил у меня в задней кабине обронил «чисто» за полёт четыре раза по своей сетке, и в этих четырёх «чисто» сегодня у него в голосе было неуловимо ровнее, чем в первый день. По его голосу я в эфире за две недели работы выучил несколько отметок: «чисто» с лёгким напряжением — это когда он ещё видит силуэт в верхнем секторе и сомневается, наш или чужой; «чисто» спокойное — это когда ничего нет на тридцати градусах вверх и вниз; «чисто» с задержкой — это когда он только что что-то отметил для себя и ещё держит в зрении. Сегодня все четыре «чисто» были спокойные. Это значило, что в его секторе сегодня небо было пустое.

Возврат — к девяти сорока. Сели все восемь машин.

* * *

К одиннадцати утра ко мне в землянку зашёл Трофимов.

Это был не обычный визит — Трофимов в землянку командиров эскадрилий приходил редко, привычно через Кожуховского или через сводку у штабной. Сегодня он зашёл сам. На нём была шинель нараспашку и фуражка в правой. Он не сел, остался у двери.

— Алексей Петрович, заходить можно?

— Заходи, Андрей Николаевич.

Он переступил порог, оглядел землянку. На столе у меня лежала рабочая тетрадка, папка Кулагина, письмо Морозова из госпиталя, книжка Толстого Шумилова, сводный список стрелков-радистов с моей подписью. Шесть плоских предметов. К сегодняшнему вечером прибавится ещё один — на стол ляжет неоткрытое письмо Тани, которое полевая почта принесла мне утром перед построением. Я его в нагрудный сразу не положил — он у меня сегодня был под завязку — и до вечера письмо лежало у меня на тумбочке, рядом с лампой.

Трофимов на письмо