Это была огромная повозка, ее везли пегие быки силы которых хватило бы на то, чтобы выволочь Адданка из его склизкого логова на дне Ллин Сиваддон. Глупцы и доныне рассказывают сказки о двух медлительных быках из головной упряжки — будто бы это короли Нинниау и Пайбиау, ставшие быками за свои грехи. И когда они добрались до высокого холма в Кередигионе, миновать который они не имели права, сердце короля Нинниау разорвалось, и он умер на южной стороне холма. А король Пайбиау девять раз взревел от боли, и рев этот расколол холм, и в нем открылся проход, который доныне известен как Бычья Борозда. Пусть, кто хочет, верит.

Итак, накануне Калан Май король Мэлгон Высокий начал сбор войска у Динллеу Гуригон. В ту ночь он вошел в свой шатер и приготовился отойти ко сну. Но сон бежал от его очей, поскольку думал он о том, чем кончится его летний поход. Некоторое время он стоял на пороге шатра и смотрел на тысячи красных костров на равнине и на тысячи звезд, что полыхали в небе. Думал он о победе, о грабеже, об угонах стад, но, когда вернулся он на свое ложе, сон по-прежнему не шел к нему. Потому в раздражении снова встал он, взял желтую телячью шкуру, что лежала на земле у его ложа, и позволил себе лечь под открытым небом у костра, что горел перед входом в его шатер. Вскоре погрузился он в сон, и пригрезилось ему, что Птицы Рианнон нежно поют в темноте вокруг него.

Вскоре после того, как сон смежил его веки, Мэлгон Гвинеддский увидел, что он идет по широкой пустынной равнине под низким хмурым небом, в котором временами вспыхивали далекие молнии. Хотя путь его во сне показался ему довольно коротким, в душе король понимал, что длился он всю его жизнь до самого этого часа. Наконец после долгого и трудного странствия он подошел к кольцу из огромных камней, мрачно стоявших среди равнины. Рядом с ними были поросшие травой курганы, вроде тех, что укрывают могилы давно погибших героев Сильный ветер летел над равниной, и жесткая трава ходила волнами, отчего казалось, будто бы похороненные в курганах вожди пытаются сдвинуть тяжелую землю, что не даст им подняться.

Охваченный страхом, Мэлгон прошел между двумя вздымающимися и опадающими холмами и шагнул через затененный вход в кольцо камней. Держатель королевских ног, что присматривал за королем, сидя у костра, увидел, как его венценосного хозяина начала бить жестокая дрожь, но не осмелился разбудить его. Во сне Мэлгону чудилось, будто бы он подходит к самому сердцу священного места — и вот явилось ему чудо. В середине круга росло благородное дерево, усыпанное плодами, что уходило далеко-далеко в небо. Когда он закинул голову, чтобы посмотреть вверх, он увидел, что ветви Дерева простираются надо всем Островом Придайн и Тремя Близлежащими Островами, словно бы защищая их. Один из плодов дерева висел далеко над морем, что окружает Остров, и птицы всего мира слетелись к нему на пир.

У подножья этого чудесного дерева стоял каменный столб высотой с те могучие колонны, что образовывали круг, в котором стоял король У подножья столба сидели девять прекрасных дев, склонившись над котлом, стоявшем на слабом огне. Каждая из дев по очереди нагибалась, чтобы посильнее раздуть огонь. Из котла поднимался зеленоватый пар, что восходил к вершине каменного столба, и бледным тусклым маревом окутывал его вершину. И перед взором короля облако пара приняло очертания живого существа, но было ли оно мужчиной или женщиной, король поначалу сказать не мог.

Он покрылся испариной и вдруг ощутил, как его охватил смертельный холод. Он почувствовал, как слева к нему в тени серых глыб кто-то приближается. Вскоре кто-то прикоснулся к его спине. Как и приличествует великому королю, герою сотни сражений, он решил обернуться и встретиться с врагом лицом к лицу, но, сколько бы он ни пытался, он не мог заставить себя обернуться.

Затем вдруг услышал он страшный вопль, и шел он от камней и из воздуха — этот ужасный, пронзительный крик каждый Нос Капан Май звучит над каждым очагом Придайна, пронзая сердца всех людей и устрашая их так, что румянец покидает их лица, а сила — их тела, женщины выкидывают плод, сыновья и дочери их теряют разум, а все животные, леса, земля и воды не приносят плодов. Этот вопль отразился от камней, и, когда Мэлгон, трепеща, рухнул на холодную землю, стеная и ворочаясь, держатель его ног, что не спал, увидел, как его царственный хозяин корчится и болезненно шепчет что-то на своей желтой телячьей шкуре.

Когда он оправился от потрясения, он снова посмотрел вверх и среди дыма и пара увидел на верхушке столба создание, которое, как он догадался, вышло из самых глубоких теснин Аннона. Была эта тварь старая, сморщенная и тощая, почти такая же старая, как Олень из Рединвре. Ее длинные седые волосы разметались по кроваво-красным одеждам, на которых играли отблески костра. В руке ее был трезубец, с зубцов которого каплями падала кровь, стекая по ее иссохшей руке. Плащ ее был слишком короток, чтобы скрывать омерзительные высохшие икры и открытую дыру влагалища, сухого, как змеиная шкура, и пустого, как пергаментная кожа давно издохшей крысы. Ее живой взгляд был устремлен прямо в глаза Мэлгона, и не мог он ни отвернуться, ни убежать, как ни старался.

— Кто ты, ведьма? — дрожащим голосом спросил король.

— Я Ведьма с гор Иставнгона, Мэлгон, сын Кадваллона Ллавуира, сына Айниона Ирта, сына Кунедды, — прокаркала в ответ старуха.

— Чего ты хочешь от меня? — гневно вскричал король. Взгляд ведьмы держал его так цепко, что казалось ему, будто лицо ее все приближалось, покуда его не коснулось теплое зловоние ее дыхания. Но она по-прежнему сидела на корточках на каменном столбе.

— Как так? — вскричала ведьма. — Я, что ли, тебя призывала или ты звал меня? Разве не хотел ты узнать, чем кончится твой летний поход против людей Ллоэгра, идущих за Белым Драконом? Так это или нет?

— Так или нет, ведьма, — крикнул Мэлгон, — но ты-то что здесь делаешь?

Ведьма из Иставнгона расхохоталась, и смех ее был словно вопль совокупляющейся в ночи лисицы.

— Я здесь, чтобы потрудиться для тебя, великий король! Я и девять моих дев собираем и сзываем четыре части Острова Придайн, чтобы идти вместе с тобой в землю ивисов в Ллоэгре.

— Почему ты делаешь это для меня? Ведь, насколько я понимаю, добра