с десятком запасных выходов, прекрасную позицию, в двух шагах от Зимнего дворца, откуда можно было обстреливать здание генерального штаба, мосты, сенат. Только самоубийцы или люди, не имеющие ни малейшего представления о военном деле, могли дать себя запереть и задушить в этом дырявом мешке. Николай и его генералы прекрасно понимали опасность положения. Царь велел готовить кареты для своей семьи, растерялся до того, что перед дворцом, на площади, запруженной экипажами знати, съехавшейся для поздравления и совершенно неожиданно угодившей на бунт, среди крика кучеров, столпотворения саней и всеобщего смятения, решил «выиграть время», кому-то что-то объяснить – словом, стал читать народу свой манифест. «Но сердце замирало», – признается Николай Павлович в своих записках. И было от чего замирать: в передней почти никого, кроме генерала Воинова «в совершенном расстройстве», которого силком пришлось гнать назад, к возмутившимся войскам. Сил никаких – одна рота Финляндского полка, только что пришедшая на гауптвахту. Ею царь кое-как занял главные ворота дворца. Прикрытие жалкое. Наконец, после томительного ожидания набежала еще какая-то случайная, рота, и даже не рота, а один батальон преображенцев. С нею Николай боевым порядком двинулся к Адмиралтейскому бульвару. Но по дороге оказалось, что ружья у людей не заряжены. Пришлось остановиться еще раз. Войска саботировали. Артиллерия явилась без зарядов. Часы ползли, пока ездили за ними в лабораторию, пока дозвались конной гвардии, за которой скакал один генерал за другим, пока забили первые пробки в примыкающие к площади улицы и переулки, пока попробовали отрезать Исаакиевский мост. Правительственным войскам пришлось перестраиваться на тесном пространстве между памятником Петру и грудами камней, приготовленных для постройки Исаакиевского собора, в нескольких десятках шагов от каре. Восставшие одним-двумя залпами могли запереть эти ворота, через которые преображенцы медленно, всего по 6 человек в ряд, просачивались на площадь. Этого сделано не было, царский полк без всяких затруднений выстроился в две линии перед густой и неправильной колонной, стоявшей спиной к старому сенату. Положение Николая еще раз неожиданно и резко изменилось к худшему, стало почти катастрофическим. Пришло известие, что в Измайловском полку «происходит беспорядок и нерешительность к присяге». В тылу как будто появился новый противник, который в любой момент мог разнести жидкие цепи конной гвардии и семеновцев или, оставшись в городе, занять дворец и крепость. Николай велел генералу Левашеву скакать обратно в полк и, «буде какая-либо возможность, двинуть его хотя бы против меня, но из казармы вывести во что бы то ни стало». Он верно рассчитывал, что измайловцы ему гораздо менее опасны здесь, на площади, в нелепом каре, которое спокойно позволяет себя окружать, теряя время в крике и стрельбе по воздуху, чем где-то в тылу, среди волнующихся казарм и взбудораженного населения. Спрятавшись за забором, рабочие Исаакиевского собора дружно забрасывали камнями его войска – по этой бомбардировке царь мог судить о настроении очень широких масс. Граф Милорадович, один из самых энергичных царских генералов, был убит Каховским при попытке уговорить мятежников. Митрополита с крестом они тоже прогнали. Пока царь метался между площадью и главным штабом, поджидая артиллерию, которой все еще не было, из соседних улиц хлынула вдруг вся масса лейб-гренадерского полна, со знаменами и без офицеров шедшая на Сенатскую площадь. Николай не сразу разглядел врагов, подлетел к ним вплотную и фактически оказался во власти восставших. Им стоило протянуть руку, чтобы схватить его за воротник. Но князь Трубецкой недаром шесть лет заседал в думе тайного общества: он не терял времени по-пустому и так сумел подготовить эту революцию, что ни один человек не знал, что ему делать в день 14 декабря, как защищаться и на кого нападать.

– Мы за конституцию, – кричали обступившие Николая войска, подразумевая при этом супругу цесаревича Константина.

Есть, между прочим, какое-то неслыханное издевательство в том, что солдат повели на смерть с именем этого подлеца в качестве боевого знамени.

– В таком случае вот вам дорога. – И царь указал рукой на площадь.

Вся масса восставших ринулась в эту мышеловку, где в течение пяти часов уже мерзли приросшие к месту москвичи. Войска Николая услужливо расступились и молча заперли за ними барьер своих штыков.

«К счастью, что сие так было, ибо иначе началось бы кровопролитие под окнами дворца, и участь бы наша была более чем сомнительная» (из записок Николая I). Между тем со стороны Галерной декабристы получили новое подкрепление: гвардейский экипаж под командой Арбузова прорвался на площадь со стороны Галерной и стал рядом с москвичами и гренадерами. Николай двинул артиллерию – артиллерия оказалась без зарядов. Конная гвардия два раза бросалась в атаку, но ничего не могла произвести в темноте и от гололедицы, а главное, не имея отпущенных палашей.

А каре все топталось на месте, не делая ни малейшей попытки вырваться из круга, не используя ни одного из своих преимуществ. Начало смеркаться, усилился мороз, с невских льдов пахнуло стужей; голодные, усталые, промерзшие до костей солдаты плохо стали видеть своих противников. Целый день прождали они Трубецкого, не смея ничего начать без диктатора. Рылеев бросился его искать по городу и сам больше не возвратился. Выбранный начальником Оболенский велел прекратить бесполезную стрельбу. Каховский, утомленный убийством Милорадовича и Стюрлера, бросил бесполезный пистолет. А каре все стояло, «ноги инсургентов, так сказать, приковались к занимаемому месту», «в каре было разногласие». «Дурное распоряжение дало всему предприятию вид безумия и нахалу». Старая лиса Михаил Михайлович Сперанский уже отошел от окна, у которого простоял с неподвижным лицом долгие часы, мысленно поставил большой крест на померещившейся ему в сумерках этого дня конституции и прикинул в уме до последней степени изящный черновичок смертного приговора декабристам.

Прискакал кто-то из иностранцев, посмотрел-посмотрел на замерзающее каре и отошел прочь с пренебрежительной усмешкой.

– Que diable! Si on a voulu faire une révolution ce n'est pas comme cela qi'il fallait s'y prendre![20]

А они все стояли, как велено было, с окаменелыми ружьями в руках.

Уже в совершенной темноте получил Николай артиллерийские заряды, которых дожидался целый день. Три пушки были выкачены перед Преображенским полком. Впереди смутно виднелась черная беспомощная громада, подставлявшая под дуло свой неправильный, смятенный и растянутый фронт.

Николай сам подал команду, и первый выстрел ударил высоко в сенатское здание.

Барон Штейнгель

Жизнь и злоключения барона Штейнгеля продолжались, собственно говоря, 129 лет. Неправильно отделять их друг от друга, 53 года отца и 76 сына. Они сливаются вместе и лежат перед нами, пересекая историю целого века длинной печальной чертой,