Сейчас мне шестьдесят четыре года, почти столько же, сколько было Летиции, когда мы впервые встретились. Тогда у меня обвисали только веки, а теперь – все тело. Это не слишком меня волнует; есть много более важных вещей, о которых стоит беспокоиться. Я по-прежнему полна решимости помогать профессору Бенедетти продвигать ее Итальянский проект памяти. В прошлом месяце я присутствовала на Молитве за мир в Ассизи вместе с раввином Нейманом, отцом Лаззаро и имамом Хусейном. Не так давно итальянское Законодательное собрание приняло нашу инициативу, разрешающую женщинам покупать противозачаточные таблетки без рецепта врача.

Но как бы я ни была довольна своей жизнью, меня терзает беспокойство за Луку. Впрочем, кажется, у него есть все: внешность, здоровье, уважение, средства.

– Мы все любим доктора Тавиано, – поведала в мой приезд шесть лет назад старшая медсестра отделения трансплантологии в «Слоан Кеттеринг». – Он не просто отличный врач. Не представляете, как сильно он заботится о детях, их семьях, о медсестрах, даже о санитарах! Уверена, вы знаете, какими придурками бывают врачи, и поверьте, я с такими сталкивалась. Доктор Тавиано другой.

Ей даже не нужно было это рассказывать. Я видела, как все заискивали перед Лукой и передо мной, потому что я – его семья из Италии.

– Его подружке повезло, – с ноткой сожаления протянула старшая медсестра.

Подружка?!

Медсестра объяснила, что всякий раз, когда кто-то проявлял интерес или хотел свести Луку с девушкой, он отказывался, ссылаясь на подругу в Италии. «О ком она может говорить?» – удивилась я про себя.

– Некоторые из нас думают, что это просто отговорка и что, может быть, он не интересуется девушками. Но я в это не верю.

Я невольно рассмеялась, вспомнив, сколько подружек за эти годы у него было в Италии и Нью-Йорке. Нет, Лука не был геем. Он просто молод и не готов остепениться.

– На самом деле причина не только в этом, – продолжала медсестра. – Он так предан своим пациентам, приходит в любое время дня и ночи, проводит с ними много часов, читает, разговаривает, утешает. У меня такое чувство, что за пределами больницы у него не так уж много жизни. Это не всегда хорошо.

Позже в тот же день я поинтересовалась у Луки о его пассии в Италии. Он только рассмеялся и подтвердил мне, что это просто отговорка.

– Зачем? – спросила я.

– Потому что я не хочу, чтобы на работе знали о моей личной жизни, Нина. Ты сама когда-то это посоветовала, вспомни свои проблемы, связанные с Маттео в «Санта-Кристине».

– Понятно. И все же – что с твоей личной жизнью? Есть в ней кто-то особенный?

– Пока нет, – ответил он и переключился на другую тему.

Позже я поговорила с раввином и Сарой. Они тоже беспокоились. Не то чтобы Лука не ходил на свидания или не проявлял интереса к женщинам, просто этот интерес был очень коротким.

Холодок пробежал у меня по спине, когда я подумала, что человек, у которого все так удачно сложилось, может в конце концов не стать счастливым. Неужели Лука боится обязательств? Кроме того, по-настоящему важные, дорогие люди не задерживались в его жизни надолго. Возможно, он боялся и того, что сам долго не протянет, прекрасно осознавая риск долгосрочных осложнений у выживших после трансплантации костного мозга. Возможно, он не был таким сильным и уверенным в себе, каким казался. Я вспомнила нашу поездку в Прагу, знакомство с Петером Новаком, как Лука был расстроен, что не испытал при этом никаких чувств. То же самое произошло и месяц спустя, когда он позвонил в Милан высокомерному брату матери. Его дядя только что получил место в парламенте и, как обычно, не имел ни времени, ни желания увидеться с племянником. Лука остался без общения с людьми, единственными в этом мире, с которыми он был связан родственными узами.

Рабби Иосиф не смотрел на вещи так мрачно. Лука был удачным симбиозом разных наций и культур – вот почему у него не было проблем с адаптацией в Нью-Йорке, вот почему он мог сопереживать стольким разным пациентам. Он был живым, дышащим примером плюрализма, к которому мы все должны стремиться. Но, может быть, смешение имело и обратную сторону. Когда-то Сара возражала против воспитания Самуила в разнородной общине, настаивая на ортодоксальной, в какой выросла сама. Если нет приоритетной идеологии, предупреждала она мужа, то и не будет абсолютной правды, не будет истинных ценностей, и тогда все пропало. Можно остаться без ориентиров, дрейфовать и заблудиться.

После разговора о Луке со старшей медсестрой в отделении трансплантологии я не спала почти всю ночь. В то время я жила в доме раввина в Бей-Ридже, как раз в комнате Луки, стены которой были увешены плакатами с его любимыми футбольными звездами. И постоянно мысленно возвращалась к той статье в журнале «Колумбия» о самонаведении стволовых клеток, о том, как сложен и ненадежен этот процесс, о множестве различных точек, в которых он может пойти наперекосяк. Что, если стволовая клетка никогда не попадет домой, или окажется не в том доме, или признает своими чересчур много домов?

На следующее утро я первым делом отправилась в больницу и умоляла Луку поехать со мной в Италию, вернуться домой. Он мог бы работать с доктором Тости в Институте онкологии в Генуе, возможно, создать собственное детское отделение. Я бы помогла ему найти хорошую квартиру в Старом городе, с видом на порт. Он любил наблюдать за кораблями, входящими в гавань и выходящими из нее.

– Ты не должна беспокоиться обо мне, Нина, – произнес он с ободряющей улыбкой. – Мне здесь хорошо.

– Но я не хочу, чтобы ты был один.

Он рассмеялся.

– Я не один. У меня же есть ты, правда? И раввин Иосиф, и Сара. Самуил. Мои друзья в больнице.

– Этого недостаточно.

– У меня есть пациенты. Ты знаешь, как я люблю детей. Их непосредственность воодушевляет меня. За них стоит бороться. Помнится, ты тоже когда-то так думала.

– Да, это правда, но ты не можешь так относиться ко всем своим пациентам, иначе долго не протянешь в этой области. Поверь, я видела последствия выгорания. И, несмотря на все это, тебе все равно нужен кто-то, с кем можно разделить свою жизнь. Женись, заведи собственных детей. Разве ты этого не хочешь?

– Ты забыла про забор и собаку, – съязвил он. – И посмотрите, кто говорит, мисс Условность!

– У нас с Маттео были свои проблемы, но мы любим друг друга по-своему.

– В конце концов я