катастрофу, однако вспоминать подходящие случаи ему хотелось не больше, чем спорить о понятии справедливости и способах ее утверждения в границах исследованного пространства. Иногда Джон вообще жалел, что житейские разговоры не могут быть такими же точными и краткими, как переговоры с диспетчером. Линден — другое дело, тот никогда не упускал возможность поболтать. Подумав о напарнике, Джон вернулся к чувству тяжелой утраты; оно не покидало его второй день, хотя Линден был жив, здоров и, вполне вероятно, счастлив.

— Нет, справедливость и убеждения ни при чем. Нужно знать, когда стоит остановиться, и прежде всего заботиться о своих обязанностях, — наконец произнес Рессел.

Петер оживился и стукнул ладонью по столу. Звякнула посуда.

— Правильно. Вовремя останавливаться и помнить про обязанности. Вот и нам пора остановиться и передать мальчишку в нужные руки.

— Я решил забрать его с собой, — повторил Рессел и подошел к окну.

Струйки воды серебрились на солнце, взлетая над фонтаном. Ранним утром рыжий мальчишка смотрел на них так, будто на свете не существовало ничего более совершенного и прекрасного, и тогда Рессел впервые почувствовал, что неведомый мир, запертый внутри чужого сознания, на миг проступил перед ним из тумана и облаков. О том, чтобы разгадать эту головоломку с первой попытки, не было и речи, но теперь Джон догадывался, где лежит ключ. Должно быть, именно это и заставило его принять окончательное решение, но сам он сказал бы — если бы вздумал ответить — что последней каплей стала тень смертного страха на сером заострившемся лице.

Практикант судорожно сглотнул и попробовал зайти с другой стороны.

— Джон, вы не похожи на человека, склонного к необдуманным поступкам.

— Не похож, — согласился тот, — и не вижу здесь большого противоречия: я все уже обдумал.

— Но ведь это неправда.

— Правда, неправда… Петер, какая вам разница, где он в итоге окажется? Никакой формально закрепленной ответственности вы за него не несете. Если вы хотите услышать аргументы в пользу моей позиции, то он у меня всего один: хуже никому из нас уже не будет. Вы готовы с этим поспорить?

— Это смотря как понимать ваше «хуже», — ответил юноша и прибавил: — Вот уж не думал, что вы так близко к сердцу примете необходимость отправить мальчишку в закрытый интернат. Что же, по-вашему, на улице ему было хорошо? Тогда давайте выпустим его обратно в естественную, так сказать, среду обитания. Идея эта, если я правильно помню, вам не понравилась.

Помолчав, он встал и снова прошелся по комнате, беспорядочно переставляя с места на место разные предметы.

— Джон, вы здорово заблуждаетесь: может быть хуже, может, и намного. А если вы не справитесь с ребенком, если он начнет болеть, будет плохо вести себя или окажется не таким, каким вы его тут себе напредставляли? Это ведь так не делается. Вы пожалеете. Парнишке не повезло, ну и пусть его жизнь пойдет по обычному пути, предусмотренному для таких случаев. Ну, вырастет он, станет обслуживать какую-нибудь примитивную машину, что такого?

Юноша вынул из кармана зеркальце и продолжил, рассматривая свою шишку:

— Зачем ему лишние потрясения? Он к вам привяжется, будет всюду за вами бегать, мешать работать, и вы сдадите его в тот же интернат, но объяснить сотрудникам его появление и статус вам будет гораздо труднее. А уж как переживет это сам ребенок, я думаю, рассказывать не нужно.

— Если он настолько неразвитый, как посчитала эта комиссия, он вообще не должен замечать перемены в своей жизни, — возразил Рессел. — Послушайте, Петер, мы с вами препираемся уже сорок минут. И, если честно, я не понимаю причин вашей личной заинтересованности в этом деле.

Практикант вздохнул.

— Да мне просто все это надоело, и заинтересован я лишь в том, чтобы меня поскорее оставили в покое!

— Задурите голову комиссии хоть чем-нибудь, и больше никто вас не побеспокоит. Не боитесь, что иначе вас попросят сопровождать всю эту компанию в пути или еще что-нибудь в этом роде?

Петер хмыкнул и проникновенно взглянул на собеседника. Казалось, они с Джоном наконец-то поняли друг друга.

— Еще не хватало. Я с ними вдоволь наобщался. Ладно. Вы человек бывалый, не пропадете. Делайте что хотите. Признаюсь, вы мне нравитесь. Да и мальчишке тоже, это видно, — Петер кивнул на постель и неожиданно улыбнулся. — Вы вроде неплохо поладили за эти дни. Со мной он вел себя как неживой, хоть я и был с ним ласков. Может, у вас и вправду все сложится. Только один вопрос: Джон, вы уверены, что вам полностью нравится это решение?

— Не совсем, — ответил Рессел. — Но я его уже принял.

— Это можно сказать обо всех ваших решениях, разве нет? — не без иронии спросил юноша. — Они вам не нравятся, но вы их принимаете и живете дальше.

— Может быть. Кстати, это был второй вопрос вместо одного обещанного. Теперь моя очередь. Петер, а вам многое нравится из того, что вам приходится делать?

— Нет, — помолчав, сказал практикант. — Я всегда мечтал быть судовым врачом на исследовательском корабле, но не прошел отбор по здоровью. А для того, чтобы остаться в университете и заниматься научной работой, мне не хватило нескольких баллов на выпускном экзамене.

— Вот видите. Вы выбрали скучную специальность и теперь всю жизнь будете осматривать и допускать к рейсам исключительно здоровых, жизнерадостных, физически развитых людей, а потом списывать из флота их же, только постаревших, глуховатых и с больными суставами. Никаких интересных задач, никакой героики.

— Ну, не так все скучно. Отработаю здесь по распределению, получу опыт и попрошу перевести меня куда-нибудь, где пользуются более современной техникой. Если повезет, буду наблюдать за тем, как в долгосрочной перспективе влияют на организм пилотов циклонные двигатели.

— Четвертая скоро должна принять на испытательный срок новый корабль циклонного типа, так что можете улучить момент и рассказать полковнику Харшл о своих интересах. Она с удовольствием повесит на вас дополнительную работу, — не удержался Рессел.

У юноши заблестели глаза.

— Посмотрим, — сказал он. — Кстати, осматривать здоровых людей тоже не так-то просто. Я, между прочим, еще ни разу здесь не выспался. Ложусь на диван в гостиной, а там вечно какой-то гвалт. Коллеги болтают, разогревают еду, слушают радио, и никто не гасит за собой свет. Этого начальника топливной бригады уже разместили, пустых комнат полно, а я торчу здесь вторую неделю, и полковник Харшл как будто забыла о том, что мне тоже нужно нормальное жилье.

Рессел снял со своего идентификационного браслета небольшой прямоугольник.

— Петер, вот ключ от моей комнаты. Перетаскивайте вещи, а после того, как мы улетим,