сердце. Что ж, кто способен на неожиданные поступки, получает то, на что и не надеялся.

– Исполнилось мое заветное желание, матушка, – сказал Ламберт, садясь и раскуривая трубку. – Теперь я счастлив.

– Не так счастлив, как хотели бы, сэр, – сказала пожилая женщина, вполне следуя языку язычников и напоминая благопристойную служанку. – Жена у тебя милая, спору нет, господин Ламберт, да не худо бы деньжат побольше.

– Мне на мои нужды хватает.

– А на ее нужды – нет, сэр. Ее бы завернуть в золотую ткань и устлать дорожку цветами.

– Но пока наш путь тернист, – угрюмо пробормотал Ламберт.

– Ненадолго, сэр, совсем ненадолго. Я пришла, чтобы выпрямить кривду и светом разогнать тьму. До чего хорош этот ваш напиток, – не к месту заметила матушка Ракушка, имея в виду джин. – А уж когда табачок ему под пару, тут совсем радость. Не позволите ли, сэр? – и она достала видавшую виды почерневшую глиняную трубку. – Успокоить нервы, господин Ламберт.

Молодой человек протянул ей кисет.

– Угощайтесь, – предложил он с улыбкой – придется курить в обществе старой карги из цыганского племени.

– Благословляю вас, мой прелестный! – сказала матушка Ракушка, с готовностью принимая предложение и возвращаясь к цыганскому жаргону. – Я всегда говорила, и не перестаю говорить: вы чистое золото, мой великолепный. Эхма! – она выпустила облачко голубого дыма сквозь иссохшие губы. – Это для меня подкрепление, мой дорогой, тепло для старых костей.

Ламберт кивнул.

– В Девоншире вы намекнули, мол, вам кое-что известно, а только что сказали, что надо выпрямить кривду.

– Выпрямить кривду – как же без этого? – усмехнулась Джентилла, кивая. – Однако беда, милок. Девчонка варит ведьмин отвар, чтоб мне провалиться.

– Халдея! – Ламберт встревоженно выпрямился. Молодая цыганка не вызывала у него доверия – что у нее на уме?

– Она самая! Она самая! Она самая! – Матушка Ракушка трижды кивнула, как настоящая ведьма из «Макбета». – Примчалась в табор час назад или около того, как безумная, вырядилась в лучшую одежду – пусть она вопьется ей в кожу – и собралась в большой город. Это правда, господин. Села на ослика, а рядом семенит Кара, – хоть бы она ноги поломала, – и поехала в Уонбери.

– В Уонбери?

Ламберт вздрогнул – что, если Халдея решила рассказать инспектору Дарби о разговоре с Гарвингтоном в библиотеке?

– Сначала в Уонбери, сэр, а уж потом в Лондру.

– Откуда вы знаете?

– Эта девчонка обращалась со мной так, будто ее науськал дьявол, – сказала Джентилла Стэнли, сердито качая головой. – Как такой доверять? Она же чистая ведьма! Оседлала ослика и собралась в Уонбери, тут я цыганочке и говорю, не мешкая: «Дуй за ней и выследи, что затеяла!» Цыганочка и бегом за ней, за изгородями, и видит: наша девчонка прискакала на станцию, в Лондру собралась! Села на железного коня, совсем не по-цыгански, – и только ее и видели!

– Какого черта ее понесло в Лондон?

Ламберт произнес эти слова вполголоса, но до ушей Джентиллы они долетели.

– Напакостить хочет, мой джентльмен, и не сомневайтесь. Негодница она, верно говорю. Только у нее своя игра, а у меня своя, и победа будет за мной – хорошие карты всегда на руках у бывалых игроков. Ничего не бойтесь, мой господин. Навредить вам она не навредит. Вреда не причинит, хоть и змея, и кусает больно.

Молодой человек не ответил. С одной стороны, ему было тревожно, с другой – на душе полегчало. К инспектору Дарби Халдея не поехала, стало быть, втягивать в это дело полицию не собиралась. Но зачем она поехала в Лондон? Наконец он задал этот вопрос старухе, которая наблюдала за ним, мигая бусинками глаз.

– Пакость задумала, – ответила Джентилла, подтвердив свои слова кивком. – Пакостить для нее – как дышать, цыганские девчонки ведь все мошенницы. Но карты сдаю я, господин, и себе сдаю лучшие.

– Давайте оставим иносказания и будем говорить понятным языком! – воскликнул Ламберт раздраженно – этот разговор вокруг да около действовал ему на нервы.

Матушка Ракушка рассмеялась и кивнула, вытряхнула пепел из трубки и заговорила, казалось бы, невпопад:

– Девчонка отняла у меня сердца молодых, – сказала она, покачав седой головой. – Но старики цепляются за старое. И с ними, как мне велит моя мудрость, мой господин, я отправляюсь через черные воды в Америку, а глупышек оставляю на попечение ребенка. Ох и допляшутся они у нее до беды. Как пить дать, дуккерин.

– У вас есть деньги, чтобы уехать в Америку?

– Деньги? – Пожилая женщина хихикнула и обхватила себя руками. – Почему и нет, сэр, ведь Измаил Хирн был моим внуком. Да, сыном моего сына, ведь я Хирну бебе, а бебе – это на цыганском наречии бабушка, так-то, сэр.

Ламберт вскочил с места, чуть не потеряв дар речи от изумления.

– Вы хотите сказать, что вы – бабушка Пайна?

– Пайна? Кто такой Пайн? Язычник, которого я не знаю. Он родился как Хирн, Хирном для меня и останется, хотя теперь его одеяло – трава. Охоне! Хай май! Эх! Горе! Горе, мой господин. Он был сыном моего сына и любовью моего сердца, – она горестно раскачивалась взад и вперед. – Упал, как лист с дерева. Растворился во мраке великой тени, как роса. Хай май! Хай май! Печаль.

– Хирн – ваш внук? – пробормотал Ламберт, глядя на нее и едва веря своим ушам.

– Верно. Да, это так, – сказала Джентилла, продолжая покачиваться. – Он оставил дорогу, палатку и веселый костер у изгороди ради вашей жизни язычников. Но он был прирожденный цыган, а никакой не горгио. Бр-р-р! – она с отвращением встряхнулась. – Зачем всю жизнь добывал золото путями язычников, зачем не стал мошенничать и хитрить, как пристало порядочному гитано?

Ее намеки на деньги вдруг открыли Ламберту истину.

– Так это ваше имя указано в запечатанном письме у Джарвина? – воскликнул он с неподдельным изумлением на лице. – Наследница миллионов – вы?

Матушка Ракушка вытерла глаза уголком шали и самодовольно усмехнулась.

– Так и есть, молодой человек, и тех, кто следует моей мудрости, я могу увести в великую страну за большой водой. О, я теперь богата, сэр, и могу жить под крышей из дерева, как подобает знатному горгио. Но зачем она мне, мой золотой, если я выросла под открытым небом? Я родилась в палатке, в палатке и умру. Если уеду, язычник, только и буду мечтать о свободной жизни, ведь я цыганка и всегда цыганкой останусь. Как говорится на нашем наречии, мой дорогой: боро матчо всегда падает дри панни, хотя вряд ли это будет чисто по-цыгански.

– Что это значит? – вопросил Ламберт, уставившись на невзрачную обладательницу двух миллионов фунтов стерлингов.

– Большая рыба всегда падает назад в воду, – перевела миссис Стэнли. – Я сказала об этом Лиланду, тому самому боро, и он поместил эти слова