Фигура выныривает из белой пелены. Кайл. Лицо бледное, глаза расширены. Падает на колени рядом, хватает меня за плечи, трясет.

— Ада! Ада, смотри на меня! — кричит он, голос срывается, дрожит, в нем столько страха, что он звучит как мольба. — Ада, пожалуйста, открой глаза!

Я хочу что-то сказать, но слова не идут. Вместо этого просто смотрю на него.

Он замирает, когда видит кровь на моем лице, на руках, на одежде. Потом смотрит в сторону сарая, и по его лицу пробегает тень ужаса.

— Что ты сделала… — шепчет он.

— Родители… Все… мертвы, — отрешенно отвечаю я.

Кайл притягивает меня к себе, прижимает к груди, закрывает от всего этого мира, от того, что я только что совершила. И я позволяю себе обмякнуть в его руках.

Глава 27

— Ада, прости, что меня не было рядом, — тихо говорит Кайл мне в макушку.

— Я, наверное, должна сказать тебе, что ты не виноват и не нужно извиняться, но… Кайл, ты чёртов ублюдок. Ненавижу тебя, — упираюсь влажной от пота спиной в его грудь.

— Согласен, — чувствую на макушке лёгкое прикосновение губ. — Если бы можно было всё исправить… если бы я только знал…

— Ничего уже не исправить, — резко перебиваю его, не хочу слушать эти «если бы». Они ничего не стоят, когда перед глазами стоит то, что я сделала. — Я ощущаю себя ничтожеством. Внутри пустота, словно меня выжгли напалмом, и я не представляю, как мне вернуть себя. Как жить с этим.

— Я помогу тебе, — он крепче прижимает меня к себе. — Мы справимся. Вместе. Слышишь? Не ты одна. Ты все сделала правильно.

Делаю глоток из бутылки. Виски обжигает горло, но не приносит облегчения. Не даёт того тепла и расслабления, на которое я надеялась. Вместо этого по телу прокатывается горькая волна, и кажется, что это только подпаливает края той пустоты, которая теперь живёт внутри.

Мы стоим в ночи, смотрим на костёр, в котором горят тела наших родных. Пламя лижет почерневшие доски, жадно глотает дерево и то, что от них осталось. Дрова трещат, мелкие искры улетают в чёрное небо, унося с собой крупицы памяти.

Снег кружит между деревьев, тихо ложится на нас, словно хочет припорошить эту боль, сделать её не такой острой. Но не выходит.

Воздух наполняется запахом костра и горелого мяса. Тяжёлый, горький, въедающийся в кожу запах. Вот так пахнет человек, когда его сжигают, — он пахнет жареным мясом.

Без души мы просто мясо.

А я не хочу быть мясом. Мне нужно вернуть себе душу. Не ту, что была раньше — её уже не вернуть, она сгорела вместе с надеждами, с детскими воспоминаниями, с верой в то, что всё будет хорошо. Мне нужна новая душа. Грубая, шершавая, выточенная из боли и пепла, но настоящая. На это потребуется время, но у меня его предостаточно. Спешить уже некуда. Спасать уже некого.

Хотя спасать теперь мне придётся саму себя.

Мрак фыркает неподалеку, отдыхает после работы. Ему пришлось тянуть телегу с тремя трупами по глубокому снегу — и он справился. Лошадь не рассуждает о смысле, не терзается виной. Она просто делает то, что должна. И в этом есть жестокая правда, которой мне сейчас не хватает.

— Я сделала то, что должна была сделать, — говорю сама себе.

— Да. Ты сделала все правильно. Прости, — снова шепчет Кайл, и я знаю: он будет извиняться еще долго.

Я не отвечаю. Не потому, что не хочу прощать. Просто слова сейчас — как стекло в горле: режут, ранят и не помогают.

Костёр догорает. Пламя становится тише, оседает, превращается в красные угли.

И когда последний уголёк почернеет, я подниму голову. Посмотрю вперёд. С упрямством. С тем самым упрямством, которое заставляет вставать, даже когда каждая клеточка кричит: «Хватит! Сдайся! У тебя ничего не получится!».

Потому что я — не мясо. Я — Ада Фарт. И я буду жить.

Конец второй книги.