этому нельзя, потому что оно трёт всякую минуту. А тут им дали пресной.

Кто-то вылил на себя ведро и заорал так, что на юте обернулись. Кому-то подставили подножку, и он сел в чан, и это сочли лучшей шуткой месяца. Евдокимов ходил и рявкал вполсилы, и его не слушали.

А я стоял и глядел, и ко мне подошёл Прошка с охапкой.

— Вашбродь, вы полосы-то собираете?

— Тащи сюда. Тащи.

Их собрали все, и вышло их два мешка, и все они были задубевшие и в бурых пятнах. Я велел сжечь.

Стирать их было нельзя, потому что они лежали на язвах. И сколько их ни стирай пресной водой, когда мыла нет, они останутся тем, чем были. А полотна у меня ещё есть. Так что их отнесли к камбузу и сожгли.

* * *

Четверых с настоящими язвами я осмотрел вечером. У троих подсохло. У четвёртого, под мышкой, оставалось мокнущее пятно с гривенник.

— Через три дня будет чисто, — сказал я.

— Правда, вашбродь?

— Так полагаю.

А после я сел и записал. «24 ноября, вечер. Пресная вода с берега. Стирка. Полосы сожжены. Из четверых с язвами у троих подсохло за сутки. Пресная вода сделала за сутки то, чего я не сделал за месяц. Из чего следует, что лечил я обстоятельства, а не болезнь. Болезни тут не было вовсе. Была соль в ткани и не было воды, чтоб её выполоскать. Вылечила география».

Всё, что я делал с этими язвами месяц, было латанием. Полосы, подкладки, обмывание морской водой, счёт по артелям. А вылечило их то, что мы дошли до берега, где есть река.

* * *

Литке нашёл меня у борта в восьмом часу. Он был возбуждён до того, что я сперва подумал, не выпил ли.

— Андрей Ильич! Вы знаете, где мы?

— В Рио.

— Нет! — он даже подпрыгнул. — Вы не понимаете. Мы знаем где.

— Фёдор Петрович, вы с утра на берегу?

— Я? Нет. Я завтра. Я нынче считал. Вы поглядите. Двадцать два градуса пятьдесят четыре минуты южной. И долгота сорок три десять западной.

— И что?

— А то, что я её знал с точностью до сорока миль! — Литке замахал бумажкой. — Сорок миль, Андрей Ильич! Я вам говорил в шторм, что вру, и я не врал, что вру.

— Фёдор Петрович, помедленнее.

Он перевёл дух и стал объяснять.

— В шторм я вёл счисление вслепую. Лаг, компас, догадка. И я тогда поставил точку и сказал вам, что мы можем быть в сорока милях от неё.

— Помню.

— А нынче я взял наблюдение по-человечески, не с качки, и там обсерватория.

— Какая обсерватория?

— Здешняя! — он всплеснул руками. — Она на острове, у них там и маятник есть, и я завтра туда иду с Матюшкиным.

— И что она даёт?

— Точку. Точную, и я сличу с ней свои хронометры и узнаю, насколько они врут за пятьдесят восемь дней. Понимаете? Я их сличал друг с другом, а это ничего не даёт: один врёт, другой врёт, а на сколько, не узнаешь. И мы потеряли одиннадцать дней.

— Где потеряли?

— В штиле, — Литке махнул рукой. — Мы должны были прийти тринадцатого, а пришли двадцать четвёртого. Одиннадцать суток.

— И что с того?

— А то, что стоим десять дней и выходим четвёртого декабря.

— Четвёртого?

— Он самый, — сказал Литке. — Василий Михайлович нынче объявил Никандру Ивановичу. Дальше Горн. Андрей Ильич.

— Да?

— Вы там бывали?

— Где?

— У Горна.

Я покачал головой.

— И я не бывал, — сказал Литке. — И вот что я вам скажу. Я про него читал всё, что нашёл.

— И что пишут?

— Что там ветер с запада круглый год и что идти против него надо месяц. И что там люди мрут от холода после тропиков.

— Отчего от холода?

— Оттого, что у нас тут двадцать пять градусов по Реомюру, а там будет ноль. И мы пойдём из лета в зиму за три недели.

Он ушёл, а я остался стоять. Из лета в зиму за три недели. Сто двадцать девять человек, у которых вся одежда тропическая, потому что тёплое лежит в сундуках с августа и с августа не проветривалось. И у меня десять дней.

Это была задача, и задача решаемая. Проверить тёплое. Просушить. Пересчитать, у кого чего нет. Купить недостающее тут, покуда мы стоим.

Я записал это первым пунктом на завтра и пошёл искать Филатова.

Нашёл я его в одиннадцатом часу. Он был у себя, у него горела свеча, и он писал.

— Никандр Иванович, дозвольте на минуту. По тёплому платью.

— Завтра, — сказал он.

Он сидел за столом. Спина не держала. Он сидел, опираясь предплечьями о стол, и опирался всем весом, и от этого плечи поднялись к ушам. Лицо серое. Под глазами лежало тёмное, и лежало под кожей, а не тенью от свечи. Веки красные.

И он писал. Я поглядел на бумаги. Их было много. Опись погрузки, требование на провизию, счёт воды, ремонтная ведомость, и всё это лежало стопками, и стопок было четыре.

— Никандр Иванович, сколько вы нынче спали?

— Вершинин, завтра.

— Я не про дело спрашиваю.

Он поднял голову.

— Ступайте.

Я вышел. И понял, что у меня появилось средство.

В море над Филатовым были старший офицер Муравьёв и капитан, и он всё знал. Головнин про это знал. Он и сам стоял на палубе по семнадцать часов, и идти к нему с тем, что офицер мало спит, было бессмысленно. А в порту корабль стоит, и капитан сходит на берег, и ночует у себя, и спит.

И ежели я пойду к Головнину или Муравьёву и скажу, что офицер спит по три часа за двое суток, он меня выслушает. И прекратит это одним словом, за десять секунд.

Это донос. Филатов не болен. Он не просил меня молчать, он ни в чём мне не открывался, и никакого уговора между нами нет. Он работает, как работает. И ежели я скажу, сколько он спит, я не доложу про болезнь. Я расскажу начальству о человеке то, чего тот не говорил.

Второе. Он мне этого не простит. Этот человек прощает многое. Он простил мне