ромом увести подальше; а явятся за второй бочкой без вестей о русских — цена вырастет.

Слышала его, полагаю, вся отмель. Те трое, что ещё держались на ногах, всё поняли правильно: принялись грузить павших в лодки и отталкиваться от берега.

К сумеркам баты уползли за мыс. Меха остались у нас. Вернут ли пленников — бог весть. Зато цену бочки теперь знали все соседние кланы, и следующие лодки придут не пустыми. Но только сидеть на берегу и самому принимать каждую партию я не собирался. Я, в конце концов, граф, а не приказчик. У меня лакей есть.

Архипыч, узнав о своём повышении, чуть не сбрендил.

— С завтрашнего дня принимаешь мех у диких и выдаёшь им ром.

— Я⁈

— Ты.

— Опять мне с нехристями разговоры разговаривать?

— Разговаривать будет Тыгак. Ты — считать мех и выдавать бочки.

— Стало быть, он языком мелет, а ответ за всё — с меня?

— Схватываешь на лету. Считай, уже освоился в должности!

Старик истово перекрестился.

— Это, батюшка граф, не должность. Это епитимья сущая, наказание господне!

— Ладно, не ной. Не боги горшки обжигают. Научишься с колошами торговать. Еще и понравится!

— А добрую шкуру от скверной кто отличит?

— Если что, зови Кускова.

— А коли спорить учнут? Драться?

— Тыгак переведёт, караул поможет.

Архипыч помолчал, глядя на море. Я уже знал, что за этим последует.

— Дак, батюшка-граф, дело-то непростое! Склад нужен отдельный, с двумя замками, — начал он, загибая пальцы. — Двоих людей — бочки катать, мне этакия тяжести не по годам. И караул покрепче Ефимки. Чтоб ни одна душа из торгового рома вашего ни капли не выхлестала!

— Всё получишь.

— А коли опять перепьются?

— Ну, следующую бочку продашь еще дороже.

— Хорошо вам, батюшка граф, рассуждать. Вы за ледышками в горы гулять пойдёте, а мне тут с нехристями куковать!

— Да, Архипыч, именно так я и собираюсь поступить. А что такого? Торговля налажена, управляющий назначен, заботы переданы по подчинённости. С мехами и ты справишься. А я на себя возьму дело посерьезнее: — довезти до Сандвичевых островов аляскинскую зиму!

На следующий день мной был намечен поход за льдом. К сожалению, у береговой черты его не было: на леднике в горах — том самом, в верховьях реки. Кусков, услышав, куда я собрался, поскрёб небритую щёку:

— Налегке туда часа четыре ходу. Обратно с грузом — весь день, коли повезёт. Телега не пройдёт, только волокуши

Уоткинс наблюдал за моими изысканиями с нескрываемым удовольствием.

— Откажитесь, граф. Камеамеа прожил без льда всю жизнь.

— Потому и оценит, что в жизни такого не видел!

— Он вам ещё ничего не обещал.

— Пообещает. С первым глотком холодного.

В тот же день я загнал в нижний трюм «Эбигейл» плотников: сделать ларь для льда.Ставили сразу по месту: внутренний короб из добрых досок, вокруг него второй, между стенками — зазор в две ладони под набивку. Дно подняли на поперечных брусьях, прорезали канавки, вывели слив в льяла: талая вода должна уходить вниз, а не стоять под грузом. Сверху — двойная крышка. Уоткинс ходил вокруг, как врач вокруг больного, и следил за одним: чтобы тяжесть легла к середине судна и чтобы ни капли не добралось до его табака.

Дальше начался великий сбор всего, что держит тепло.

Опилок после стройки скопились горы, да половина отсырела. Их велели сушить у печей и под навесами. Мох и лишайник драли пластами и перебирали от земли.

Моана догадалась применить водоросли.

— Морская трава, — сказала она и показала руками, как вяжут. — Сушить. Потом класть. Тепло сидит внутри.

Этого добра у нас хватало. Ламинарию промыли, расправили на жердях, высохшую вязали в плотные маты. Архипыч понюхал один и сморщился, будто ему поднесли покойника.

— В трюме и так дух — топор вешай.

— Сухая не пахнет, — обиделась Моана.

В дело пошли и шкуры — старая нерпа, драный олень, меховые обрезки. Я сунулся было взять несколько самых скверных каланьих, но Уоткинс посмотрел на меня, как на поджигателя:

— Даже плохая каланья шкура дороже всего вашего ящика.

— Ну что ж. Значит, лед короля будет защищать дешёвая нерпа.

За пилами пришлось идти на поклон к Баранову — я уже успел их продать на стройку Ново-Архангельска.

— Не дам, — сказал он, не дослушав. — Никак не могу. Все пилы в деле, сами знаете, работы сколько!

Насилу уговорил дать пару, пообещав, что верну в полной целости и сохранности.

Про горы прознала Тея — и явилась ко мне, уже одетая.

— Я тоже идти с Федя.

— Там холодно!

— Тут тоже холодный. Я привыкла уже.

— Далеко идти придется.

— Я сильная. Больше Ефимка.

Моана сначала объявила, что женщине в горах делать нечего. Но, услышав, что Тея идет, тут же заявилась в меховой парке Анны Григорьевны и сообщила:

— Без меня вы траву класть будете неправильно.

Глядя на обоих дамочек, я понял, что путешествие обещает стать непростым. Конечно, я мог бы отказать обеим, но…. Вспоминая прошлую жизнь, вдруг вспомнил, что вечно был занят: объекты, терки, банкеты, самолёты. Женщинам от меня доставались деньги, шубы и пустая квартира. Времени и внимания — не доставалось никому. Теперь времени у меня было завались. Целый девятнадцатый век.

И я решительно не видел причин снова наступать на те же грабли.

— Идёте обе. Но в горах слушаться меня. Слышали⁈

— Конечно, — закивали они, обменявшись взглядами и как-то нехорошо при этом улыбаясь.

После такого «конечно» следовало взять двух лишних человек — присматривать за ними.

Перед рассветом у склада стояли волокуши, канаты, топоры, клинья и завёрнутые в холстину пилы. Рядом топтался десяток работников, уже ненавидевших неведомого им гавайского короля Камеамеа. Тея была закутана так плотно, что голова у неё не поворачивалась — поворачивалась сразу вся Тея.

Поначалу путь к леднику давался тяжело: внизу даже снега толкового не было. Прибрежный лес оказался насквозь мокрым: мох чавкал и проваливался, с ветвей, стоило только коснуться, не капало — лилось, будто каждая злобно копила воду нарочно к нашему приходу. Ручьи переходили по скользким брёвнам, волокуши на таких местах перетаскивали на руках.

— Далеко ещё? — спросила Тея.

— Далеко. Я ведь предупреждал!

— Я не устать — улыбнулась она.

Наконец, дождь остался внизу. Пошли пятна снега, воздух