косточка, лежащая у него во рту, могла бы, упади она на подходящее место, со временем стать питательным веществом для корней вяза, а значит, и мертвецы, живущие в ней, обрели бы еще одну жизнь. Значит, те, кто жил и умер вдалеке отсюда, могли бы через косточку и через него смешаться, соединиться с мертвецами иных времен и мест. И так продолжалось бы бесконечно, пока плоды появляются на ветках и съедаются, пока их мельчайшие семена разносятся в воздухе, завещанном мертвыми живым.

– О, если бы моя возлюбленная, – вслух подумал он, проверяя ритм и размер фразы, повторяя ее шепотом еще и еще раз, – о, если бы моя возлюбленная нашла вечный покой под яблоневым деревом; о, если бы она уснула под яблоней, тогда я мог бы вечно вкушать ее сладость. Meletta. Eternità[96].

Поэт выплюнул косточку на ладонь и бросил ее к накренившемуся надгробию.

Хватит. Довольно стихов. Довольно лжи о любви. Довольно воспоминаний.

Он с отвращением покачал головой и закрыл глаза. Потом вдохнул, глубоко и решительно. Потом стал просто дышать.

Звоню Джульетте, чтобы встретила меня в Лондоне, и называю имя, под которым я зарегистрирован в отеле «Ритц».

– Не могу объяснить. Просто приезжай как можно быстрее. И привези двадцать тысяч из того телеграфного перевода.

Иду в клуб «Ритц», хотя этого мне делать не следует. Я не был здесь почти год. Гостиничные клерки и консьержи не запоминают нечастых гостей: они просто проверяют предыдущую регистрацию и притворяются, что помнят. Управляющие казино – люди совсем другие. Они запоминают. Но мне хотелось играть. Так что к черту все!

– Добро пожаловать, мистер Тошес. Так приятно вас видеть. Давно не были.

– Приятно вернуться.

Парень помнит мое лицо и имя. Я помню только его лицо. Он один за столом этого приятного, по-старомодному роскошного заведения. Мы пожимаем друг другу руки, и я передаю ему несколько сложенных банкнот по пятьдесят фунтов.

– Хотелось бы обойтись без формальностей.

– Конечно, конечно. Присутствие такого джентльмена, как вы, примечательно отнюдь не подписью в регистрационной книге и не предъявлением членской карточки.

Джентльмен. Да уж.

Я проигрываю семь тысяч фунтов в блэкджек и остаюсь с двумя последними розовыми сотенными фишками.

К этому времени у меня уже нет сомнений, что Джульетта исчезла вместе с моими деньгами.

Я выхожу с тремя запечатанными пластиковыми пакетами по пять тысяч фунтов каждый.

Может быть, она все же любит меня.

– Спокойной ночи, сэр.

Да, вот настоящий джентльмен. Я понимающе и одобрительно подмигиваю и передаю ему еще сотню фунтов за проявленную сообразительность – мое имя не названо.

Засыпаю, положив руку между ног, мечтая о милой Джульетте – у нее по десять тысяч в каждой руке и шикарный нейлон на ногах.

Утром меня подстригают и бреют в «Тэйлор» на старой Бонд-стрит.

Отдел рукописей, Британская библиотека, Юстон-роуд. В кабине доктора Сюзанны Пуличе приятная тишина и покой. У нее чудесный итальянский акцент, наводящий на мысли о Джульетте и вообще о прекрасном.

– Вы заинтриговали меня, – говорит она. – Исчезновение всех автографов Данте занимает меня еще с университетских времен. Я часто задавала себе вопрос, как такое могло случиться и действительно случилось.

– И вы упомянули о своих чувствах в отношении возможного обнаружения какой-либо рукописи.

– Да. Считаю, это было бы открытие величайшей, почти невообразимой важности. Но и в высшей степени спорное. Такая рукопись стала бы серьезным вызовом даже для лучших итальянских ученых и палеографов, к которым я испытываю большое уважение. Мне известны по меньшей мере четыре прекрасных специалиста, к которым я бы несомненно обратилась.

Она называет несколько имен: одни я знаю, другие нет: Мирелла Феррари из Католического университета в Милане, Стефано Дзампони и Тереза де Робертис из Университета Флоренции, Армандо Петруччи из Пизы.

– Мое личное мнение таково, что рукопись Данте, даже самая маленькая, даже обрывок, стала бы настоящим сокровищем для каждого института, музея и частного коллекционера. Кураторы и коллекционеры всегда мечтали приобрести такую рукопись. Определить денежную стоимость подобной вещи очень трудно, так как стоимость зависела бы от многих факторов.

Она снова называет имена: Питер Кидд, глава департамента западных рукописей «Сотбис», Лондон; Кристофер де Хомел, бывший глава, а ныне консультант департамента западных рукописей, «Сотбис», Лондон; главный библиотекарь Паркеровской библиотеки колледжа Тела Христова, Кембридж.

– Только вот удостоверить почерк Данте невозможно, потому что нет образца для сравнения.

– Да, – говорю я. – Если не ошибаюсь, не сохранилось ничего, кроме одного указания по поводу его почерка. Никколо Никколи, в «Dialogi ad Petrum Hist-rum» Леонардо Бруни, через восемьдесят лет после смерти Данте.

Я открываю верхний кожаный чемоданчик, вытаскиваю страничку бумаги и зачитываю слова Никколо Никколи:

– «Недавно я прочел несколько его писем, написанных, похоже, очень тщательно, потому что я узнал его почерк и его печать. Но, клянусь Геркулесом, грамотному человеку стыдно писать настолько неуклюже».

– Его печать, – задумчиво произносит она. – Да, это, несомненно, было бы чудом.

Я говорю языком геральдики.

– На светлом или темном поле fesse argent[97].

– Откуда вы это знаете? – спрашивает она.

– Оттуда, что оттиск печати стоит на последней странице рукописи «Ада», над подписью поэта. Он частично закрывает слова «tondo» и «stelle».

Я снова тянусь к черному чемоданчику и кладу перед ней папку с копиями лабораторных тестов, копией письма Фабриано и копиями листов рукописи, прошедших полный анализ.

Она изучает бумаги. Я отвожу глаза, но снова поворачиваюсь к ней, услышав слабый шепот, шепот с оттенком восклицания:

– Боже мой! О Господи!

Она смотрит на меня.

– Как с вами связаться?

Я мило улыбаюсь, потому что она милейшая женщина.

– Я позвоню вам.

Мы с Джульеттой гуляем по Лондону, вдыхая прохладный воздух необычайно приятного дня. Заголовки таблоидов кричат о панике, войне, Судном дне и Армагеддоне.

– Сегодня твой день, да? – говорит она.

– Что ты имеешь в виду?

– Сегодня.

– Что сегодня?

– Весь год я только и делаю, что слушаю твои рассказы о значении магических чисел в твоих безумных системах игры и каких-то сумасшедших священных днях твоего тайного календаря, а теперь ты забыл?

– Не знаю, о чем ты говоришь.

– Сегодня, – повторяет она. – Сегодня годовщина смерти Данте.

Судьба ее была открыта служанкой, когда луна впервые пометила ее возраст кровью.

– Вы расцвели, моя дорогая, и уже не ребенок боле. Это лишь первые розовые капельки женственности. Немного времени пройдет, и у вас будут собственные дети, с которыми вы, может быть, заново отправитесь в путь по землям магии и чуда. Немного времени пройдет, и крохотную ручку сожмете в своей руке, как я сжимала вашу.

А потом случилось чудо.

Вскоре после знакомства с мистическими, неземными песнями