Но папа сказал:

— Пошли, нам пора.

Он взял маму под руку, и они вышли из ворот, ни разу не оглянувшись. Джимми и я поплелись следом. За воротами я не смог преодолеть искушения и обернулся. На лужайке у террасы прыгал черный дрозд, «наш дроздишка», который каждый год вил гнездо на тисовом дереве позади дома. Может быть, когда мы уйдем, дрозд влетит в дом? Он всегда так делал. Мне пришла в голову странная мысль: заметит ли он перемены в доме? Способны ли вообще на это птицы?

Мы уезжали в числе последних. Улица опустела. Во всех домах входные двери были распахнуты. От покинутых жилищ веяло тоской и холодом. В нашем доме двери тоже остались открытыми. Папа сделал так, как было предписано.

Он уважал законы. Папа мог страдать, сетовать, что все кругом нехорошо, но законы уважал. Таким он оставался до самого конца.

Мы забрались в кузов грузовика, крытого зелено-коричневым пятнистым брезентом. На солдате, сидевшем за рулем, был костюм такой же расцветки.

Мы сели между ящиками с мебелью около старика Йао Нлели, жившего в лачуге позади нашего сада. Он спрятался под кроватью, чтобы не ехать. Полицейские вытащили его и впихнули в грузовик. Джимми и я быстро перенесли в машину его кровать и весь его жалкий скарб. Один из полицейских сел к нам в кузов и закрыл задний борт. В кузове каждого грузовика ехал полицейский, вероятно, для охраны, чтобы никто не убежал по дороге. Полицейский спросил угрюмо, но не враждебно, готовы ли мы. А потом, видимо, чтобы утешить нас, сказал, что все домовладельцы получат компенсацию и что в Мидоулендсе нам дадут очень хорошие дома, даже лучше тех, которые были в Софиатауне.

— Вас переселяют потому, что вы стали слишком требовательны, — добавил он.

— Мы хотим только, чтобы нас оставили в покое, — возразил Джимми. — Белых не трогают. Их не выселяют в лагеря.

— Мидоулендс не лагерь, — ответил полицейский. — Это поселение.

— Бесконечные ряды бараков, вокруг колючая проволока и сторожевые вышки, вот что такое Мидоулендс, — не унимался Джимми. — И не говорите, что это неправда. Я сам видел.

— Ну и нахал, — разозлился полицейский. — С ним по-человечески, а он…

Проезжая по улице, мы видели через открытые входные двери затоптанные полы и непривычно опустевшие комнаты. Это было похоже на страшный сон, когда человеку снится, будто он приходит в свой дом, но там никого нет, все мертво, покинуто. Он остался один и не знает, что случилось. В страхе он спрашивает: кто я, где я? Наверно, даже праведник не смог бы побороть этого страха, ибо как избавиться от него в пустоте и одиночестве, когда не знаешь, кто ты, где ты.

Полицейских на улицах уже почти не было. Лишь кое-где они входили в дома, наверное, чтобы проверить, не остался ли кто-нибудь, подобно старому Йао.

Вскоре мы уже ехали среди холмов, прилегавших к Софиатауну. Жители лачуг, прилепившихся на склонах, видимо, еще не получали приказа о выселении. Они стояли на пороге своих домов и удивленно смотрели на нас.

Затем мы выехали на широкое шоссе за городом, и грузовики, влившись в поток автомашин, прибавили скорость. Мне запомнилось монотонное шуршание колес, проносившиеся мимо, роскошные лимузины, в которых сидели белые, фургоны с названиями голландских и английских фирм на бортах, грузовики с белыми водителями, гаражи и заправочные станции. И нигде на этом широком прекрасном шоссе ни одного черного.

С болью в сердце смотрел я на этот мир белых, и мне казалось, что Софиатаун в нем всего лишь маленький, существовавший веками островок, черная точка. Он был у них как бельмо на глазу, и теперь его уничтожили.

Грузовик притормозил и свернул с шоссе налево. Я заметил, как мама вопросительно посмотрела на папу. Здесь, подумал я, мы расстанемся с миром цивилизации и поедем в глушь, впереди нас ждут джунгли.

Мы въехали на узкую асфальтовую дорогу, которая сначала шла стрелой по полям, а потом запетляла в холмах. Никакого транспорта на ней уже не было. Справа виднелась новая железнодорожная ветка. Кое-где на ней еще работали строители. Холмы покрывала скудная растительность, жилья поблизости не было видно.

Минут через двадцать грузовик остановился. Дорогу перегораживал шлагбаум. На обочине стояла деревянная будка, из которой вышел полицейский. Наш конвоир кивнул ему, и тот нас пропустил.

Километров через десять мы снова остановились. В этом месте шоссе и железная дорога ныряли в узкую расщелину между двумя скалами. Здесь снова был шлагбаум с будкой для постового. Впереди дорогу по обеим сторонам огораживала металлическая сетка высотой около трех метров, тянувшаяся до холмов на горизонте. На левом холме виднелась сторожевая вышка.

К нам подошли два полицейских. Они поздоровались о нашим сопровождавшим, заглянули в кузов и пошли открывать шлагбаум. Грузовики двинулись дальше.

По нашим расчетам вскоре должна была показаться долина, где находился лагерь. Дом в Софиатауне навсегда перестал быть нашим домом. Мы потеряли его уже тогда, когда начали выносить мебель.

Какой же барак из бесконечно длинного серого ряда будет наш, думал я. Поместится ли в нем мастерская или придется просить разрешения на пристройку? А может быть, нам позволят арендовать два домика? В последние недели мне много раз приходилось слышать, как родители вполголоса обсуждали это.

Они твердо решили начать жизнь сначала, а мы все должны были им помогать. Их решимость восхищала, и все же мы строили планы для жизни в тюрьме. Я не сомневался, что родители материально себя обеспечат. Папина смекалка и мамина энергия были тому порукой. Но как страшный призрак маячил у меня перед глазами голый, пыльный лагерь, окруженный вооруженными часовыми. Это зрелище преследовало меня в грузовике. Хотелось поскорее узнать, действительно ли придется жить в тюрьме.

Машина остановилась, и мы увидели лагерь. Он был огорожен металлической сеткой высотой с дом, сквозь которую в несколько рядов тянулась колючая проволока. На ней белели фарфоровые изоляторы, такие же, как на столбах с высоким напряжением. Джимми показал на них и спросил испуганно:

— Неужели через эту ограду будут пропускать электрический ток?

Высокие двойные ворота, также из металлической сетки с колючей проволокой, были широко распахнуты. Около них стояли, беседуя, четверо полицейских. Наискосок на деревянных столбах метров по пятнадцать высотой вздымалась сторожевая вышка с пулеметом.

Металлическая ограда тянулась от ворот вправо и влево, уходя за холмы. Вдали виднелись такие же сторожевые вышки, что и у ворот.

Мама застывшим взглядом смотрела на вышку и направленный на нас пулемет.