кончиках появились два бутона. За ними из земли пробились десятки новых ростков.

Цветы.

Лепестки были алыми. Снег вокруг зелёных стеблей стремительно таял. Белая корка превращалась в воду, обнажая влажную, чистую землю.

Герда согнула колени и упала вниз. Слёзы непрерывно текли из глаз, скатываясь по щекам. В груди зияла пустота, но холода больше не было. Она протянула правую руку вперёд. Указательный и средний пальцы осторожно дотронулись до красного лепестка.

Лепесток был тёплым. Живым.

Она наклонилась. Прижалась мокрой от слёз щекой прямо к горячему красному бутону. Закрыла глаза и перестала двигаться, слушая, как глубоко под землей, в переплетении корней, начинает биться новое сердце.

Эпилог

Впервые мне не страшно просыпаться. Раньше каждое утро начиналось с тяжести в груди, которая мешала сделать глубокий вдох. Стоило открыть глаза, как в утренней полутьме из углов избы выползало въевшееся в кровь осознание: нужно ждать. Ждать шагов на тропе, шороха листвы, ждать смерти, которая обязательно явится, когда ее совсем не ждешь. Теперь ждать некого. И бояться больше нечего.

Выйдя на крыльцо и плотнее кутаясь в шерстяную шаль, я вдохнула густой запах печного дыма, тянувшийся со стороны Нижнего Яридина. Мир менялся. В меня больше не бросают грязь и гнилые яблоки, когда я спускаюсь к реке. Вчера Ярек, проходя мимо со связкой железных обручей, приподнял засаленную шапку, хмуро зыркнул из-под кустистых бровей и буркнул:

— Будь здорова, Герда. Не мерзни на ветру-то.

С полным деревянным ведром в руке я замерла на месте, напрочь растерявшись, и даже не нашлась с ответом — просто молча кивнула ему вслед.

— И ты... — шепнула я уже в пустую тропу, когда его широкая спина скрылась за кустами. Я все еще не знаю, как правильно принимать человеческое добро, Ян. Ты просто не успел меня этому научить.

На прошлой неделе мне довелось попробовать и настоящий хлеб. Тот самый, с жесткой, хрустящей корочкой, о котором ты так часто говорил по вечерам. Ольдрик принес целую буханку, бережно завернутую в чистую холстину, грохнул ее на мой деревянный стол и улыбнулся:

— На вот, ведьма, утренний замес. Скажешь потом, как оно. Я старался, спину у печи сорвал, но корочку вывел — во, как камень, зубы сломаешь, а внутри мякиш как пух.

Поначалу этот хлеб показался мне странным, слишком кислым и непонятным, но я заставила себя проглотить первый кусок. Наверное, я привыкну к его вкусу. Должна привыкнуть. Нет, точно привыкну.

А сегодня на рассвете я встретила Марека. Люди его полюбили, пошли за ним без страха и сомнений. Про старейшин Верхнего Яридина я теперь почти ничего не знаю, их имена редко звучат на площади. Говорят, они наглухо заперли ворота и чего-то ждут. Чего именно — никто внизу не понимает. Им просто нечем больше пугать людей; страх перед Лесом и голодной зимой растворился. Жители научились все делать сами, а от высокомерной милости старейшин давно ничего не зависит. Твои люди, Ян, не стали тратить силы на месть — они просто строят своё.

Смотря со склона, как Марек легко таскает тяжелые мешки с мукой у новой мельницы, я поняла: он с каждым днем становится еще сильнее похож на тебя. Лицом по-прежнему другой — жестче, пожалуй, злее в чертах, опаленных недавним горем. Но его походка, его повадки… Взваливая очередной груз на широкое плечо, он точно так же чуть припадает на левую ногу, удерживая равновесие на неровной земле. Я подошла ближе, и он, заметив меня, опустил мешок на телегу, вытирая пот со лба широким рукавом.

— Герда, — кивнул он, и голос его прозвучал на удивление мягко. — Дрова-то сухие привезли? Если что, ты скажи, я парней отправлю, натаскают полный дровяник. Тебе к зиме готовиться надо заранее.

— Сама справлюсь, Марек, — тихо ответила я, глядя на его плечи. — Но за заботу спасибо. Ты... очень на него похож. Когда так мешки… таскаешь.

Марек на мгновение замер, отвел взгляд в сторону Леса, и его челюсть упрямо сжалась.

— Конечно похож, мы же близнецы, — коротко усмехнулся он. — Надо дело до конца доводить. Он начал, мы достроим.

Глядя на него я почувствовала такую колющую боль в сердце, что мне пришлось зажмуриться и схватиться за косяк. Но я никому и никогда об этом не скажу.

Снег в этом году сошел удивительно быстро, обнажив черную, жирную землю. Всю прошлую луну мне было невыносимо страшно за тебя: казалось, вот-вот, и ядовитые морозы ударят снова, земля промерзнет на три локтя, и ты не выдержишь, замерзнешь в земле. Но ты выжил. Оказался упрямее любой, даже самой лютой зимы. Ты вымахал уже выше колена, Янчик.

Останки сестер я сожгла три дня назад. Долго не решалась, все откладывала. Казалось, что если предам их огню, то и последней памяти о моем прошлом не останется. Но пламя поглотило их быстро. Они теперь со мной, никуда не ушли. Лежат рядом с Ярилой. Иногда, когда налетает резкий предвечерний порыв, мне кажется, что они тихонько шепчутся ветром у самого моего уха. Я не знаю, слышу ли я их на самом деле или это просто я устала. Но мне спокойнее и легче так думать.

Вчера на мою поляну заглядывала Таиша — весной уже будет рожать. Твой брат станет отцом, Ян. В избе пахло сушеной мятой и нагретым деревом. Таиша уселась на лавку, тяжело перевела дух, положив ладони на огромный живот, и весело подмигнула мне:

— Ну-ка, Герда, садись рядом. Хватит тебе со своими склянками возиться, дело есть. Будем песню учить, чтоб малыш у меня в люльке засыпал, а не колобродил до полуночи, как его отец.

Я несмело присела на край лавки, пряча руки в складках платья, которое мне сшила Таиша. Мы сидели, пока она ласково напевала своему округлившемуся животу, а я, неумело складывая губы, пыталась повторить за ней эти непривычные, мягкие звуки. Получалось ужасно неуклюже, голос срывался на хрип, но Таиша лишь тихонько смеялась.

— Да не тяни ты так, Герда! — сквозь смех поправляла она меня. — Это же колыбельная, а не заговор. Помягче голосом, вот так: «Баю-бай...» Ну, пробуй.

Я попробовала снова. Получилось чуть лучше. Она протянула руку и ласково погладила меня по растрепанной голове.

— Ты умница, Герда, умница-разумница.

Я замерла, не зная, куда деться от этого прикосновения. Не знаю, зачем мне эти песни и кому я буду их петь. Но