— Бедолаги с премией, значит.

— Премия трудовая, — сказал Вьюн. — Мы сегодня мёртвых тыкали, головы считали, волхва видели. Вам бы к купцам. У купцов деньги мягче, они так плохо не пахнут.

Широкий сделал шаг ближе.

— Много говоришь.

— Работа такая. Пока я говорю, все живы. Как перестану — обычно кто-нибудь делает глупость.

— Вот и перестань.

Вьюн ещё держал руки поднятыми, но я видел: пальцы у него уже нашли край рукава. Там мог быть нож. Или крючок. Или просто привычка.

— Слушай, — сказал он широкому уже тише. — Уйдите. Правда. Не из жалости. Из выгоды. Мы не те пьяные, которых надо резать в проходе.

Широкий посмотрел на меня.

Я молчал.

Он решил по-своему.

— Деньги, — повторил он. — Или режем.

И тут он криво улыбнулся.

Шрам потянул губу вверх.

Улица передо мной дёрнулась.

Не исчезла. Просто поверх неё легла другая. Не снег, а мокрый асфальт. Не кожевенные сараи, а бетонная стена у старого гаража. Не ножи с костяными рукоятями, а складные лезвия из дешёвого металла. Тот же полукруг. Тот же смешок. Та же уверенность у тех, кто решил, что пятеро против одного — это уже не драка, а работа.

Отец тогда не должен был там оказаться.

Он вообще редко вмешивался. Не геройствовал. Не лез учить чужих жить. Просто увидел, как пацана прижали к стене, и сказал им отойти. Нормально сказал. Человечески. Как взрослый мужик говорит гопоте, ещё веря, что слова что-то значат.

Первый удар он пропустил в живот.

Второй — под рёбра.

Потом нож пошёл снизу.

Я помнил не лицо отца. Лицо пришло позже. В морге. Жёлтое, чужое, с плохо закрытым ртом.

В тот вечер я запомнил другое: как один из пятерых отступил назад и вытер нож о рукав. Спокойно. Деловито. Будто испачкал не человека, а ботинок.

Потом я нашёл их.

Не сразу. Не за день. По одному. Одного у подъезда, второго в гаражах, третьего в притоне у знакомого барыги, четвёртого на трассе, когда он решил уехать к родственникам. Пятый плакал и говорил, что не он резал.

Может, и правда не он.

Я всё равно закончил.

— Нечай, — сказал Вьюн.

Голос донёсся издалека.

Широкий шагнул ещё ближе и поднял нож.

Метка под рубахой дрогнула.

Не попросила. Не предупредила. Просто открылась болью, как рана, в которую сунули палец.

Мир стал резким.

Я видел пар изо рта широкого. Видел, как правая ступня у него провалилась в мягкую грязь на полпальца. Видел, что нож он держит крепко, но кисть у него деревянная, без настоящей работы. Видел худого справа: тот собирался зайти мне в бок, но боялся подставиться под Вьюна. Видел троих остальных — один слишком широко замахнётся, второй начнёт пятиться, третий ударит позже всех, потому что ждёт, чем кончится у старших.

Я двинулся.

Первый не успел понять, что я уже рядом.

Я отбил его руку не красиво и не чисто. Кость под запястьем хрустнула от удара древком ножа о мою ладонь. Нож ушёл вниз. Я шагнул внутрь, ударил его ребром ладони в горло и сразу добавил коленом в пах. Он согнулся, но ещё был жив. Тогда я взял его за голову и ударил лицом о стену.

Раз.

Два.

На втором ударе зубы щёлкнули, шея пошла мягче, чем должна.

Метка взяла смерть.

Горячая сила хлынула под кожу, и боль в груди на миг стала почти приятной. Не радостью. Не счастьем. Ясностью. Как если бы долго шёл по тёмной комнате и вдруг кто-то распахнул дверь.

Второй уже нападал.

Худой справа оказался быстрее, чем выглядел. Нож пошёл низко, в живот. Я ушёл боком, перехватил его локоть и толкнул не от себя, а вниз и внутрь. Он сам провалился на колено. Я ударил его каблуком в висок.

Недостаточно.

Он дёрнулся, попытался встать. Тогда я вывернул ему руку за спину и продавил локоть дальше, чем он мог согнуться. Он завизжал. Я ударил ещё раз — коротко, в основание черепа.

Вторая смерть легла в метку.

Городский проход стал слишком медленным.

Вьюн что-то крикнул.

Третий бросился на меня слева. Слишком широко, с яростью, которая годится для драки у кабака и плохо годится для убийства. Я шагнул ему под руку, ударил в печень, перехватил нож и вогнал его же лезвие под подбородок. Горячая кровь ударила мне на пальцы.

Третья.

Метка уже не просто болела. Она пульсировала. В груди стало тесно. Сердце билось быстро, но ровно, будто кто-то другой считал удары за меня. Каждая смерть входила в знак и тут же требовала следующей. Не словами. Давлением. Обещанием: ещё одна — и будет чем платить. Ещё одна — и никто из твоих не ляжет в снег. Ещё одна — и ты не опоздаешь.

Четвёртый отступал.

Он уже понял. Поздно, но понял.

Я пошёл за ним.

Он бросил нож в меня. Неумело. Слишком рано. Я даже не уклонялся как следует — просто повернул плечо. Лезвие скользнуло по кольчуге и ушло в грязь. Мужик развернулся бежать.

Я догнал его в три шага.

Толкнул в спину. Он упал на колени, выставил руки, хотел закричать. Я наступил ему на кисть, рывком поднял голову за волосы и ударил ножом под ухо.

Четвёртая.

Позади Вьюн ругался уже не словами, а хрипом.

Пятый оказался рядом с ним.

Не знаю, как он успел. Может, я действительно потерял его из виду. Может, он решил взять заложника. Может, просто метнулся туда, где видел меньше смерти.

Вьюн сделал то, чему я его учил.

Не полез грудью на нож. Не стал хватать лезвие. Шагнул наружу, ударил по кисти снизу, развернул плечо и выбил нож на снег. Движение вышло кривое, грязное, но настоящее. Нож улетел. Пятый растерялся.

Вьюн успел даже удивиться, что у него получилось.

Я уже был рядом.

Он крикнул:

— Нечай, стой! Я его...

Я схватил пятого за шею и повернул.

Не сильно.

Нет. Вру.

Сильно.

Шея хрустнула под руками. Тело обмякло сразу. Голова повисла не туда.

Пятая смерть вошла в метку.

Я развернулся на движение.

Вьюн стоял передо мной. Руки подняты. Ножа у него не было. Глаза большие, трезвые, белки светятся в темноте. Он не отступал только потому, что спиной уже упёрся в стену.

Я видел горло.

Видел, куда ударить.

Видел, как быстро можно закончить.

Метка под кожей требовала движения. Не понимала, где