Мещерский. Он уже справился с лицом — порода. — Знаю, Матвей Петрович. Я это понял на минуту позже вас, но я это понял… Вопросов у меня теперь два, и оба к вам. Первый: что вы намерены делать?

— Готовиться. Вы сами меня учили: от такой двери не караулятся.

— Учил. — Он слабо усмехнулся. — Второй вопрос сложнее. Кому говорить?

— Дружине — всё. Волоховой — всё. Остальным… — я прикинул. — Остальным по частям и по мере. Панику в стенах он бы, кстати, тоже засчитал за урожай, паника — она рыхлит.

— С дружиной вашей, — Мещерский помолчал, — я бы двести лет назад спорил. Сто лет назад — сомневался бы. А теперь скажу так: за эти полгода дети в этих стенах держали слово лучше Совета. Говорите.

* * *

Совет держали во флигеле, вечером, при задёрнутых занавесках — и при каше, потому что Алёнка постановила: «военный совет без ужина не считается», и попробуй с ней поспорь.

Рассказал я всё. Про дверь, про заплату, про склеп — без ректорских тайн лишних, но по сути всё. Слушали молча. Даже Гриша молчал до самого конца, а когда я кончил, сказал одно слово:

— Значит, вернётся.

— Вернётся.

— Хорошо, — сказал Гриша. Все на него посмотрели, и он пояснил, дёрнув плечом: — Хорошо, что сюда. А то ищи его… А тут он сам придёт. Адрес известный.

Логика приютская, страшненькая — и, что характерно, безупречная.

Софья уже писала. Не оборачиваясь, вслух, грифель так и летал:

— Считаю. Продовольствие в стенах — на шесть недель по спискам, проверю завтра сама, интендант врёт всегда и всем. Лазарет — сорок мест, расширяемо до семидесяти, если Глузману дать людей. Младших в случае чего — в цитадель, туда же воду и сухари, я составлю роспись… Матвей Петрович, мне нужны будут ключи от третьего склада. Официально.

— Будут.

— Тогда у меня всё. Пока всё.

Тюфяк сидел, сцепив ручищи, и смотрел в стол. Потом поднял голову:

— А свод-то там какой? Ну, над дверью. Кладка какая?

— Монастырская. Валун с перевязкой, — говорю. — А что?

— Крепить надо. — Он сказал это со спокойной хозяйской тоской, как про забор говорят. — Трещины же. Оно, может, и не удержит ничего, крепёж-то, супротив такого… А только стоять под треснутым сводом и не крепить — это не по-людски. Я бы посмотрел. С Лукичом бы мы там…

— Посмотришь. С Лукичом. — Я записал себе: лес, скобы, домкраты, провести через Софью. — Ещё.

Аглая подняла руку — она так и не отучилась поднимать руку, как в классе, и никто её не поправлял, потому что было в этом что-то правильное.

— Мне нужно туда ходить. Каждый день. Слушать стежки… Я буду считать, сколько расходится за сутки. Тогда будет срок. Понимаете? Будет число, когда…

— Понимаю. Будешь ходить — с сопровождением, по росписи… Ланской?

Всеволод встал. Совет сидел, а этот встал — устав, ничего не попишешь.

— Прошу разрешения написать отцу. Без подробностей. Одно: чтобы к началу зимы дружины рода стояли ближе к парому, чем обычно. Отец поймёт. Он… — Всеволод поискал слово, — он умеет понимать недосказанное. Восемьсот лет практики.

— Разрешаю. Пиши… Варя?

Варя молчала весь совет — сидела рядом с Митькой и держала его, между прочим, за шиворот: тот порывался вставить про свои метки в третий раз. А тут сказала — тихо и не мне, а как бы всем:

— Мама на полигонах служила. Она бы сказала: раз известно, откуда придёт беда, — это уже не беда, а задача… — и добавила, совсем по-аннушкиному дёрнув бровью: — Задачи мы решаем.

Вот и весь военный совет. Восемь человек за столом, старшему сорок пять, младшей семь, и младшая под конец внесла своё:

— А дяде сказать?

Стол притих. Алёнка сидела над остывшей кашей и смотрела на меня ясно, без всякой мистики, по-хозяйски.

— Какому дяде, солнышко?

— Ну какому. Старенькому. Который у тебя там служит. — Она махнула ложкой куда-то вниз и вбок, и точность этого жеста мне не понравилась совершенно. — Ему же тоже готовиться. Он же один там. Одному готовиться скучно.

— Скажу, — пообещал я. Голос, не соврать бы, был у меня не вполне ровный. — Сегодня же и скажу. Доедай кашу.

* * *

Сказать оказалось проще, чем я думал. Серое место в ту ночь взяло меня само — без перегруза, без лазарета: лёг, провалился, открыл глаза уже во мгле.

И понял с порога: тут стало хуже.

Мгла была та же, а тишина — не та. Раньше она несла, как провод под током. Теперь провод гудел внатяг. И пахло… в сером месте отродясь ничем не пахло, а теперь тянуло — далёким, палёным, как за десять вёрст от степного пожара.

Часовой стоял близко. Шагов пять. Ближе он меня ещё не подпускал — или это я стал ближе доставать, не знаю, как тут мерить.

И я впервые разглядел его толком. Мужик и мужик. Кряжистый, тяжёлый в кости, шинель не шинель — долгополое что-то, солдатское по крою. Лицо с гравюры: лоб в залысинах, скулы, усталые глаза. Только на гравюре он стоял, как на посту стоят в четвёртом часу, — с бережью. А теперь бережи не было. Теперь он стоял, как стоят под весом. Плечи вперёд, ноги враспор.

— Здорово, служивый. Дверь твою видел. Ладонь прикладывал.

— Слышал. — Гул у него в голосе был тот же, что в плите. Одна дрожь на двоих. — Тепло — не верь. Тепло — оно… заманивает. Швы сохнут от тепла. Лопаются легче.

— Понял. Не верю… Слушай, у меня мало времени и много вопросов, а ты словами не богат. Давай так: я говорю, что понял, а ты поправляй. Печать — твоя. Ты её держишь оттуда тысячу лет. Она расходится. Сеятель — тот, что у нас Верейским звался, — тридцать лет её расшатывал и теперь идёт добирать. Так?

Пауза была короче обычного. Ему тоже, видать, надоело цедить.

— Так. Сеятель идёт за урожаем. Уже идёт. Его… ведут.

— Кто ведёт?

— Те, кому он сеял. — Часовой повернул голову, и я проследил его взгляд — туда, во мглу, где серое густело до черноты и откуда тянуло палёным. — Он думал — себе сад растит. Смешной… Все они себе растят. А сад один. И хозяин у сада… — он не договорил. Не стал. И от этого «не стал» у меня по хребту прошло холодом, потому что за тысячу лет человек, надо думать, разучился бояться всего, чего можно, — а этого вот не разучился.

— Сколько у меня времени?

— Мало. Считай сам — у тебя девочка считает хорошо,