самые яйца в Мелине этим утром? Когда трахал ее на матрасе и заставлял кричать? Пока ты звал ее тем же гребаным именем, которым назвал меня!? Ты был влюблен в меня тогда, гребаный ублюдок?!

Его веки опустились. — Я думал, это ты. — Затем поднял.

И она отскочила назад, как будто получила пощечину. — Что?

— Я так и думал, что это ты.

Воздух выбило из ее легких, когда Петра уставилась на него. На мужчину, который казался сломленным и замученным. Его глаза наполнились влагой, брови опущены, губы поджаты. Того сильного мужчины, который стоял перед ней, когда она впервые вошла в палатку Генерала, нигде не было видно.

— …подумал. Это была…ты. — Он опустился на колени, обхватил руками ее ноги и притянул к себе, когда наконец не выдержал.

И заплакал.

Его слезы промокли ей на брюки, когда он прижал ее к себе, так близко, что все его лицо уткнулось в нее, в то время как руки, похожие на два стальных бруска, держали ее изо всех сил. Как будто боялся, что она убежит от него в тот момент, когда он отпустит ее.

Петра застыла на месте. Все ее тело похолодело. Разум отказывался воспринимать то, что он только что сказал. — Я не понимаю.

Он отодвинулся на дюйм, уткнувшись лбом в ее бедра, но все еще удерживая ее, когда говорил ей в ноги. — Я был пьян, как и всегда с того дня, как ты ушла от меня. И я заснул, мечтая о тебе, как я мечтал о тебе с того самого первого раза, когда ты намекнула на свое внимание. Желая, чтобы ты была со мной, чтобы ты не отказалась от нас так легко. Желая, чтобы я был более настойчивым. Более решительным. Чтобы я не ушел от тебя в тот день. Чтобы я остался и боролся усерднее за тебя. За нас. Потому что я люблю тебя. Так люблю тебя. Так безумно, одержимо, БЕЗНАДЕЖНО люблю тебя. Я был таким долгое время, и мне потребовалось, чтобы ты ушла, чтобы я, наконец, понял это. А потом…

Он принюхался. Глубоко вздохнул.

— Я проснулся, все еще пьяный, все еще не оправившийся от боли из-за того, что скучал по тебе, и вот ты здесь. В моей постели. Я не мог в это поверить. Я был ошеломлен. Потрясен. Не в силах пошевелиться. И прежде чем я успел что-либо сказать, ты поцеловала меня. И вся логика вылетела в окно. Я знал, ты сказала, что никогда не поцелуешь меня, и все же ты был здесь, такой нетерпеливый и желающий, и я был так счастлив. Так чертовски счастлив, Рыжая. Я думал, ты передумала. Наконец-то поняла, что мы созданы друг для друга. Что у нас все получится. Что я найду способ, чтобы мы были вместе, даже если мне придется подкупить какого-нибудь чертова бога, чтобы он сделал меня бессмертным. Мне было насрать на все это. Только на то, что ты была здесь и в моих объятиях. В моей палатке было темно, и я был пьян, так чертовски пьян, что все, что я видел, были рыжие волосы. Я думал… — Он снова не выдержал, обнимая ее ноги, как самую драгоценную драгоценность. — Я думал, это ты. Я думал, что она — это ты. Я ВИДЕЛ ТОЛЬКО ТЕБЯ. А когда я снова проснулся, тебя уже не было. Моя кровать была пуста. Я думал, что все это мне почудилось, что мне приснился какой-то гребаный яркий сон, но потом я увидел кружевные трусики, и, клянусь, весь мой мир расцвел, потому что это произошло на самом деле. Ты была в моей постели, в моих объятиях. Я занимался с тобой любовью. Я…

Рыдание вырвалось у него, все его тело затряслось от силы этого рыдания. — Ты была со мной даже в ту единственную ночь. Ты была у меня. И я был готов сделать все возможное, чтобы вернуть тебя. Мне было все равно, сколько времени это займет. Ты была в моих объятиях… Нашла свой путь обратно ко мне… Но все это было ложью. И я… я все разрушил.

Он плакал. И плакал. И плакал еще немного. Из его глаз текло так много слез, что Петра начала опасаться за его психическое благополучие.

Что ей оставалось делать?

Что она должна была сказать?

У нее не было слов. Невозможно выразить глубину ее неверия. Ее облегчение. И все же… это казалось слишком легким. Слишком простым. Слишком удобным. Оправдание, которое можно было найти после того, как он сорвал цветок и понял, что другой, более красивый, ждет его на другой стороне пруда.

— Скажи что-нибудь, — донесся до нее хриплый голос Акселя, прорвавшийся сквозь ее сомнения. — Что угодно. Пожалуйста.

Она попыталась пошевелиться, но он все еще держал ее. — Мне нужно, чтобы ты отпустил меня сейчас.

И очень медленно его руки высвободились. Он склонил голову в знак поражения, уставившись в точку на земле перед ее ногами. — Я думал, это ты, — донеслись его прерывистые слова. Его дрожащий шепот. — Я никогда не прощу себя.

Она сделала шаг назад, потом еще один. Пока не достигла полога палатки, вернув на место маску безразличия. — Ты простишь. Однажды все это превратится всего лишь в уродливое воспоминание. — И повернулась, уходя от воина, который остался разбитым на холодной земле, реки блестящих слез текли по его прекрасному лицу, когда он смотрел, как она уходит на войну.

ГЛАВА

40

О

на уставилась на свое отражение в большом овальном зеркале в доме ее детства, на изображение, которое Дуна в последний раз видела в своих давно утраченных воспоминаниях: на поле боя в войне, которая навсегда изменила ее жизнь.

Ее судьбу.

Судьбу Катала.

Ее пальцы пробежались по линиям сапсана на бронзовом нагруднике. Замысловатые завитки и древние руны… Глаз веджата. Символ Нкоси.

Затем ее взгляд скользнул к предплечью, где на ее коже была нанесена еще одна метка, которая покалывала повсюду, как и с тех пор, как впервые появилась в тот роковой день, черные линии мерцали, словно живые, и она подняла руку и поцеловала метку — метку притязания Катала. Ее Бога.

Прислонившись к нему лбом и закрыв глаза, она почувствовала, как ее охватило всепоглощающее спокойствие. То же спокойствие, которое она испытывала всякий раз, когда была с Каталом.

И она улыбнулась сквозь свою плоть. Грустная, убитая горем улыбка. Ее сердце раскрылось и набухло, когда нахлынули воспоминания. Когда душу захлестнула изменяющая печаль.

Она будет скучать по нему.

О, как