ты… даже за ту ничтожность, которую ты успел увидеть, у тебя будут проблемы. Возможно, смертельные.

– Пытаешься меня запугать?

– Нет, я говорю тебе, как будет, если ты решишь, что ты принципиальный милиционер и страж социалистической законности. Но есть другой путь. Я ведь видела, каким взглядом ты смотришь на квартиру Вернера, даже на мою, с какой жадностью ты уплетаешь мою еду, какое восхищение у тебя вызывают вещи, которые являются для нас с профессором чем-то естественным. Я обратила внимание на то, как ты не хочешь приглашать меня к себе. Я все понимаю – комнатка в коммуналке, сварливые соседи и очередь в туалет. Ты считаешь, что это по тебе? Что ты не заслуживаешь большего? Высокого звания, например? Служебного автомобиля?

Женя оттолкнул ее – не сильно, просто чтобы получить немного свободы. Его лицо исказила гримаса злобы.

– Ты пытаешься купить меня?! После всего, что было?!

Мария оперлась на стол. Она была совершенно спокойна.

– А что было? Женя, ты мне нравишься. Очень. Мне нравится проводить с тобой время, нравится заниматься с тобой любовью, нравится спать с тобой в одной постели и просыпаться поутру. И я вижу, что тебе тоже это нравится. Но я знаю тебя меньше месяца. А дело, которым я занимаюсь, сопровождает меня большую часть моей жизни, и я не отрекусь от него просто так. Ты не маленький – знаешь, что влюбленность проходит и проявляются неприглядные детали.

– Но мы же не бытовые сложности обсуждаем! Речь идет об убийствах!

– Вот поэтому я и не говорю с тобой о романтических глупостях и не прошу предать свое ремесло ради меня. Я предлагаю тебе сделать это ради себя самого.

– Чтобы меня тоже не стало к концу следующего года?

Мария рассмеялась совершенно искренним, но немного нервным смехом.

– Да это не зависит от твоих действий! Ты можешь быть самым принципиальным следователем во всей стране, а можешь быть последним взяточником – это ни на что не влияет.

– А что влияет?

– Если бы я знала! – всплеснула она руками. – Если бы было понятно, что можно делать, а чего делать нельзя, все было бы намного проще. Но никаких правил нет.

Женя почувствовал, что Мария начинает одолевать его. Для него романтические глупости кое-что значили, но он был уже слишком взрослым, чтобы не согласиться с ней. Однако, видя откровенность Марии, он позволил откровенность и себе. По крайней мере, с самим собой. Ему действительно смертельно надоел его угол, надоело днями бегать за мерзавцами, а ночами просыпаться от очередной семейной ссоры в соседней комнате или от звуков их случки. Ему надоело быть на побегушках и рисковать своей жизнью за гроши. Ему надоел черный хлеб с солью и пятнистый чай, пахнущий резиной. Но стоило ли это предательства?..

Таратин сделал шаг к Марии.

– Думаешь, я смогу подняться, если помогу вам?

– Нет, ты поднимешься не от этого, а от знакомств, которые сможешь завести.

– Для этого мне нужно покрывать эту вашу Схему?

– Не нужно – с этим Схема справится сама. Сейчас тебе всего лишь нужно будет сделать то, о чем я попрошу.

– Чего ты хочешь?

– Убеди этого… Белкин, кажется? Убеди его подождать. Мне нужно время сбросить «хвост». Не думала, что все произойдет так скоро…

– О чем ты?

Их взгляды вновь встретились. Теперь это была Мария, это был ее взгляд. Озабоченный, усталый, немного печальный, но не пробиравший до костей своей холодностью. Она протянула ему свою руку, и он ответил на ее жест.

– Доверься мне, хорошо? Я сделаю так, что у милиции не останется вопросов, ни у кого не останется вопросов. Если тебе так будет спокойнее, я могу пообещать, что убийств больше не будет.

– А я должен тебе поверить?

– Не должен. Но я об этом прошу.

– А сама говорила, что обойдешься без романтических глупостей, – усмехнулся Евгений.

Она слабо улыбнулась в ответ и погладила его по щеке.

– Не удержалась. Но тебе действительно придется довериться мне.

– Этот Белкин… его не получится просто взять и убедить. Это не такой человек… – Женя оборвал себя, не став добавлять: «как я». Наверное, это был укол совести. Однако мысль о том, что они с ним не похожи, напротив, вселила в Таратина некоторую уверенность. В конце концов, он никогда не считал, что плакатные принципы – это про него. Он служил в милиции потому, что это было лучше, чем гнуть спину у станка, как это всю жизнь делал его отец, кроме того, у него это получалось и, в общем, нравилось. Но ведь это у него никто и не отнимал, более того, давали возможность сильно подрасти – так зачем было отказываться?

Женя вновь посмотрел в глаза Марии и нашел в них поддержку, которой ему недоставало. Он поцеловал ее ладонь и произнес:

– Я придумаю, что делать с Белкиным.

* * *

Левое плечо поразила острая боль. Почти сразу за ней по ушам ударил хлопок выстрела. В глазах потемнело, изо рта вырвался короткий вскрик, но тело хорошо служило Белкину, а наган был наготове. От попадания его начало разворачивать, и он продолжил это движение, одновременно выхватывая револьвер из кармана пальто.

Напряженная фигура Таратина, его сосредоточенное лицо, лишенное чувств – Белкин видел все это очень хорошо, но у него совсем не было времени на какие-то мысли по этому поводу.

Он давно чувствовал, что Таратин что-то от него скрывал, но долгое время списывал это на особенность дела, которым им пришлось заниматься, а затем Женя и вовсе надолго выпал из его поля зрения. Но в тот вечер, когда Дмитрий рассказал молодому коллеге то, что узнал о Вернере, он понял, что Таратин скрывал не собственные переживания, а свою связь с этим делом. Хватило нескольких заминок и оговорок, а также слишком уж упорного выгораживания Вернера и Анчевской. А еще Белкин понял, что Женя прикрывал их уже давно – едва ли не с самого появления линии Института переливания крови в расследовании.

Поэтому, когда Дмитрию сообщили о том, что Таратин что-то обнаружил и хочет рассказать ему об этом в районе старых складов, Белкин понял, что это может быть засада. Понял, несмотря на душевную бурю, в которой крайняя, доведенная до кипения злоба, мешалась с отчаянием. Смерть Александры была чудовищной. Вдвойне чудовищной от того, что он обещал ее защитить. Втройне чудовищной от того, что это была полностью его вина.

Понимание того, что и Таратин мог быть вовлечен в этот проклятый змеиный клубок, довело злобу уже до плавления. И Дмитрий не собирался больше держать ее за