Евгений успел в последний момент осознать, что Белкин выстрелил в него, но, конечно, у него не было ни одной возможности, ни уклониться, ни избежать пули, которая уже отправилась в полет. Она поразила его в живот. Таратин согнулся вперед, затем стал заваливаться на бок. Белкин подбежал к нему, наступил на руку, которая все еще сжимала ТТ, а затем отбросил пистолет в сторону.

Женя перевернулся на спину и увидел над собой серое небо, обещавшее дождь или, может быть, даже снег.

Белкин смотрел на него, наведя ствол своего револьвера. Какая-то часть его пыталась пробиться через гнев, пыталась заставить его увидеть в том, кто лежал на земле, пускай не соратника и не друга, но человека. Оказывать помощь было бесполезно – Таратин был не жилец. Белкин понимал, что нужно было поспешить, что оставались вопросы, которые нужно было задать:

– Зачем ты это сделал?

Женя, кажется, не услышал его. Он продолжал смотреть на небо и часто дышал, вздрагивая всем телом. Его трясущиеся пальцы пытались как-то зажать рану, но лишь бессильно скребли по окровавленной одежде. Гнев выплюнул из Дмитрия:

– Предатель…

Он выстрелил в голову Таратина и прервал его агонию, заодно превратив лицо бывшего коллеги в уродливую неподвижную маску.

Несколько секунд Белкин смотрел на эту маску – теперь ему это было легко. Затем его догнала боль. Он скосил взгляд на свое плечо и увидел достаточно аккуратное отверстие в том месте, где пуля покинула его тело. Значит, ему повезло дважды – первый раз, когда пуля прошла мимо сердца, а второй – когда она прошла насквозь, ни в чем не застряв. И все же он терял кровь, а значит, жизнь медленно покидала его. Он не мог себе этого позволить – не сегодня. Сегодня еще нужно было многое сделать…

Белкин прикинул, где была ближайшая больница – далековато. Затем подумал о ближайшем отделении милиции – это было ближе. А потом вообще выкинул все это из головы. И в больнице, и в милиции ему обязательно помогут, но после этого он не сможет так просто уйти, а идти было нужно.

Дмитрий бросил взгляд на труп Таратина и обратил внимание на его шарф – кажется, раньше Белкин его не видел. Он с трудом наклонился, дотянулся до края шарфа и попытался его вытащить – тот с трудом, но поддался. Высвободив шарф, на который, конечно, успело попасть некоторое количество крови, Белкин попытался одной рукой перетянуть рану на плече. Кое-как ему удалось это сделать только минут через пять.

Теперь он был, можно сказать, на «секундомере» и, пока еще оставались силы, поспешил прочь от трупа. Конечно, общественным транспортом пользоваться было нельзя – там окровавленные дыры в его пальто сразу привлекли бы внимание. Поэтому Дмитрий, стараясь обходить людные места и прохожих, стал продвигаться в сторону единственного места, которое ему сейчас подходило. Как хорошо, что Зина настояла на последнем переезде.

Через час он ввалился в квартиру. Зины, конечно, дома не оказалось – была только первая половина рабочего дня. И это было очень хорошо. Дмитрий скинул пальто, нагнулся, чтобы поднять его, но почувствовал, как у него закружилась голова, и оставил пальто на полу. Шарф давно пропитался кровью, но свою задачу он выполнил – Белкин выиграл время. Он прошел в ванную и с трудом разделся, чувствуя слабость. Тихо зарычал, досадуя на себя, и принялся промывать рану. Если спереди это было легко, то сзади пришлось дотягиваться мокрой мочалкой.

Спохватившись и вновь обругав себя, Дмитрий прошел в комнату и взял аптечку. Открыв ее и увидев, что бинтов в достатке, он вслух похвалил Зину за предусмотрительность.

Он не смог бы сказать, сколько времени у него ушло на то, чтобы кое-как обеззаразить обе раны спиртом и наложить повязку. Левая рука слушалась плохо, и, по сути, ему приходилось действовать одной лишь правой. Если спереди удалось прижать к ране вату, то сзади был только бинт. С помощью двух зеркал Дмитрий рассмотрел рану на спине. Она была меньше и аккуратнее, чем на груди, и Белкину оставалось надеяться, что кровить она тоже будет меньше.

Закончив, он обессиленно привалился к холодной стене. Через минуту, чувствуя, что проваливается в сон, с трудом выпрямился и отвесил себе чувствительную пощечину. Потом огляделся вокруг, кивнул собственным мыслям и постарался, насколько мог, прибраться за собой.

После этого Дмитрий прошел к столу, взял листок бумаги, карандаш и застыл в нерешительности. Что он мог написать? Что, скорее всего, не вернется? Что не сможет исполнить свое обещание? Что он за все ей благодарен? Это все было не то. Он тяжело выдохнул и написал, почти не думая, отдавшись наитию:

«Не волнуйся, кровь не моя. Буду поздно. Не жди меня – ложись спать. Люблю».

Оставил записку на столе, Белкин резко поднялся на ноги. Вновь закружилась голова, а перед глазами заплясали разноцветные фигуры. Он скосил глаза – повязка пока не пропиталась. Конечно, это ничего не значило, но это был хоть какой-то повод для оптимизма.

В простреленном и испачканном пальто на улицу, разумеется, не выйдешь, поэтому Дмитрий решил облачиться в свою форму. Под нее он поддел плотную рубаху. Во-первых, для тепла, а во-вторых, для того, чтобы толстая льняная ткань могла впитать в себя часть крови, когда пропитается повязка.

Выбравшись на улицу, он поймал лицом порыв холодного ветра, скривился и поежился. Взгляд его непроизвольно упал на свинцовое небо, грозившее первым снегом.

До квартиры Вернера Дмитрий добирался еще примерно час, воспользовавшись, наконец, трамваем, в котором даже удалось присесть, что чуть было не сыграло против него – опустившись на лавку, он тут же почувствовал, что может свалиться в любой момент. Веки были тяжелыми и липкими, а на плечи будто бы давили гири цирковых силачей. В голове шумело, но не громко, а монотонно, будто шипел ненастроенный радиоприемник. Каждый раз он насилу вырывался из объятий сна или беспамятства, похожего на сон, находя силы в тлевшей ненависти и плавящейся злобе.

Еще проснувшись с утра и увидев рядом с собой тот кошмар, который сотворили с Александрой, Белкин понял, что за ним следят. Вернее, он понимал это и прежде, но теперь он осознал, до какой же степени он был под контролем. Именно поэтому все нужно было закончить именно сегодня – пока его не успели остановить. Именно поэтому все нужно было закончить в одиночку – после того, что сделали с Сашей, и предательства Таратина нельзя было больше верить никому.

«Сделали с Сашей» – конечно, увидев ее,