Марэха. Н-да. Вам, ребята, ещё расти и расти. Жалко ему мальчика, а маму кто пожалеет? И вдруг захотелось на ручки к огромному саблезубому инсару, и пальчиком потыкать на всех, кто обижает, и на острое ухо наябедничать старому императору. Представила картину, усмехнулась мысленно.

— Не злишься. — Констатировал факт.

Прав, не злюсь. Но обидно, что скрывали. Взгляд Максима переместился ко мне за спину, в сторону открытого окна. И вот сидит, по человеческим меркам, взрослый мужик, а фэйс с годами не меняется в определённых обстоятельствах, связанных со мной. Каких обстоятельствах? А когда над мамой посмеяться можно. Как и у некоторых созданий привычка не меняется. Я уже с полминуты ощущала дыхание за креслом. Обречённо выдохнула и медленно развернулась к оконному проёму. В мою сторону тянулся язык саи. Очень крупного, наглого и с толстой попой. Которая в детстве привыкла в окно залазить, а сейчас не факт, что пролезет, но надо. Потому что мама дома.

— Нет, Пушинка! Иди через дверь!

И чтоб эта непробиваемая задница послушалась, не вынесла в очередной раз окно, быстро сняла тапочек с ноги и потрясла грозным оружием перед её носом. На моё действие морда мохнатая, объёмом почти с проём окна, сначала скосила глазки на орудие пыток, а потом обиженно-жалостливо муркнула.

— Либо в дом через двери, как все нормальные живые существа, либо по носу стукну!

По носу для этого слонёнка было равносильно смерти. И не потому, что мама била больно, а потому что было очень обидно. Сын уже смеялся во всю. Как бы с кресла не скатился от счастья, зараза.

Если бы знала заранее, что из маленьких пушистых комочков получится вот это. Огромные и вредные и липучие создания, то оставила бы на Од-3. Ай, кого обманываю. Конечно, забрала бы. Несмотря на то, что потомство крупнее матери в полтора раза получилось.

Как только мордашка номер один исчезла из проёма, а в доме послышался грохот, топот и крики.Тут же её заменила вторая.

— Одуванчик, — предупреждающе сказала и помахала тапком перед его глазами. Лазутчик быстренько испуганно исчез. Вот и ничего, что до земли два с половиной метра?

В этот момент Пушинка проехала на попе мимо двери, скользя когтями по мраморному полу. Опять не успела притормозить. Послышался грохот и звон стекла.

— А я говорил Инне не ставить в тот район вазу с цветами, — съехидничал сынок.

Вышла из-за стола в сторону двери и закрыла на долю секунды глаза, глубоко вздохнув. Открыла — здрасте. По лицу прошёлся мокрый язык.

— Привет, моя хорошая.

Пушинка упала на спину и завиляла хвостом, подставляя пузико. При этом снесла пустое кресло к стене. Правильно, время не теряем, сейчас остальные пятеро слонят прискачут.

— Они дня четыре назад на охоту в горы ушли. Всегда поражаюсь их нюху на тебя.

Это было правдой. На каком бы расстоянии стая ни находилась, как только моя нога ступала на планету, они разворачивались и неслись домой.

В кабинет крадучись зашли Одуванчик, Малыш, Красотулечка, Рок и Конфетка. За имена этим замечательным созданиям надо сказать спасибо Анне, Ольге и Насте. Думали недолго и весело.

— Ну тебя можно не охранять, теперь император инсаров не страшен. Пойду предложу отцу гостевую комнату. Навряд ли сегодня найдётся ему место в твоей спальне. — съехидничал этот взрослый балбес и направился на выход. В дверях столкнулся с Лизаветой и Кьяхаром. — Доча, ты за бабушкой?

Лиза, уже переодетая в пижаму, потёрла глазки.

— Да. Мы спать хотим.

Кьяхар присел на попку и недоуменно посматривал на саи, периодически позевывая.

Максим поцеловал мелкую в макушку и вышел. А Одуванчик, увидев Кьяхара, направилась к нему. Надо отдать должное, дракончик не испугался, как сидел на попе, так и продолжил сидеть. Саи осторожно приблизилась, обнюхала и, взяв за шкирку, потащила на выход. Остановилась на пороге, обернулась, спрашивая глазами.

— Да, детям спать пора. — подтвердила я. И мы всей честной компанией пошли в мою спальню.

Глава 29

Утро добрым не бывает, особенно после ночи, когда кто-то использует тебя как подушку, батут и матрас одновременно.

Мои маленькие в кавычках саи обожают спать со мной. Каждому из них важно ощущать моё присутствие рядом. В противном случае всю ночь они шипят, рычат и топают. Могут даже подраться.

Нельзя забывать о детях и внуках. Поэтому у меня не обычная двухспальная кровать, а настоящий плацдарм, где всем хватает места для сна. Да, дети подросли, но привычки не меняются. Любой мог прийти на ночь глядя, чтоб поделиться сокровенным. И под шумок уснуть рядышком, посапывая в ухо.

Кто-то скажет, что это нелепо. Ладно женская половина семьи. Девочки они такие в любом возрасте. А мальчики вырастают, и нечего возле подола ошиваться. Угу. Вы это моим сыновьям скажите. Прямо в глаза.

Теперь к этой компании присоединился Кьяхар. Он дважды лизнул меня, чуть не задушил своим хвостиком и решил, что спать на моём бренном тельце удобнее, чем на мягкой кроватке или рядом с шерстяными саями. За ночь он несколько раз отвоёвывал своё место. Пыхтением, сопением и даже покусыванием лапы Рока. Причём это всё происходило, пока малыш спал. Несколько раз пыталась переложить его под бочок. Но он упорно возвращался, пуская слюнки пузыриками и устраивался на моей левой маленькой груди, используя её как большую и мягкую подушку. Почему левую? Так правую заняла Лизавета. А с ней спорить бесполезно, даже когда сладко сопит. Под утро еле уснула и сейчас чувствовала себя как блинчик.

Солнечный лучик, пробиваясь сквозь щель между шторами, щекотал мне нос и глазик. Но не это доставляло дискомфорт и настораживало. А мощное и горячее, как сковородка, тело, придавившее к кровати, и нижние части этого тела, упирающиеся там, где им приятно. Я попыталась пошевелиться, но не смогла — он держал меня крепко. Вот ненавижу, когда мне жарко и капельки пота по коже катятся. Бесит.

Сердце заколотилось, а в голове роились мысли: «Что происходит? Как он тут очутился?»

Внезапно тихое дыхание за моей спиной оборвалось, и я услышала его голос — низкий и хриплый, раздавшийся прямо над ухом.

— Доброе утро, — прошептал он. — Как спалось?

Я замерла, не зная, что ответить. Его присутствие было странным образом притягательным. Я чувствовала его дыхание на своей коже, и это было почти невыносимо.

—