Николай закурил. Не считая — какая по счёту, не знал.

Потом позвонил. Денщик вошёл — быстро, тихо.

— Позовите Григория Ефимовича.

Денщик кивнул. Вышел. Шаги стихли в коридоре.

Николай сидел и курил, и ждал, и внутри шевелилось, и в кабинете было холодно, и папироса тлела между пальцев. Открыл дневник. Перо, чернила.

«Получил рапорт о волнениях в Могилёвской губернии. Распорядился прекратить. Беседовал с Владыкой.»

Три строки. Закрыл. Промокнул.

За дверью — шаги. Тяжёлые, неровные, не денщиковы. И с ними — тепло. Ещё из коридора, сквозь дверь, сквозь дерево и войлок — тепло, от которого давление за порогом отступило на шаг, и знаки притихли, и воздух в кабинете стал мягче, и Николай выдохнул — длинно, медленно, — и не знал, что задерживал.

Глава 17. Двадцать шагов

Глава 17. Двадцать шагов

Январь 1917 года. Юго-Западный фронт.

Двадцать шагов от крыльца до колодца. Двадцать обратно.

Корнилов ходил каждое утро — в плену под Кёсегом было семнадцать от барака до проволоки, двадцать два до уборной, сорок до дыры в заборе, которую заделали, но плохо. Там ходил, чтобы запомнить. Здесь — чтобы думать. Тело идёт, голова работает. Ноги считают сами.

Мороз стоял крепкий, минус двенадцать, снег под сапогами скрипел, и скрип был единственным звуком во дворе Ольховки — Прохор ещё не вышел, связист спал за аппаратом, лошади в стойле молчали. Небо — серое, плотное, без щели. Как каждое утро с октября. Пахло печным дымом из трубы и навозом от стойла — мёрзлым, январским. Нормальный запах. Нормальное утро.

Двадцать туда.

Первый полк: за неделю — трое застрелились, один повесился. Четыре тела. Два сожгли в тот же день — дрова были, сапёры заготовили накануне, штабелем у третьей линии. Третьего — через сутки, керосином, последним, что оставалось от немецкого запаса. Лили из канистры на мёрзлое тело, керосин не хотел гореть на морозе, Михалыч подкладывал бересту, берёста шипела, дым шёл чёрный, приторный, тот самый. Четвёртого не успели. Дрова кончились, керосин кончился, ждали утра, чтобы рубить. Не дождались. Встал ночью. Тело пролежало шесть часов. Встал. Зарезал часового, того, который караулил, — ножом, тихо. Утром нашли часового с перерезанным горлом. Четвёртого — нет. Ушёл в темноту. На третью ночь часового слышали из-за бруствера — звал напарника по имени, тем же голосом, тем же «братка, подмени». Напарник держался. Пока.

Двадцать обратно.

Второй полк: пятеро за неделю. Из них двое — фронтовые, кадровые, не новички. Таких в октябре считали хребтом, на таких рота стояла. Один — Крюков, унтер, два года на позиции, — оставил записку: «Мамка зовёт каждую ночь. Больше не могу.» Голоса. Те самые — из-за бруствера, по имени, голосом знакомого. Крюков держался два месяца. На третий — не выдержал. Записку Корнилов забрал в тетрадку. И хуже: после Крюкова его голос слышали на второй день. Те, с кем стоял в карауле. Сначала звали голоса из-за бруствера — чужие, ничьи. Теперь к ним добавились свои: мертвецы зовут тех, кого знали. Цикл сжимается.

Двадцать один.

Корнилов отметил — как отмечал всё, привычкой тридцати лет. Двадцать один, не двадцать. Колодец на месте. Крыльцо на месте. Не остановился, не пересчитал — пошёл обратно.

Третий полк, Громовский: стабильнее других. Икона держала — семьдесят шагов тепла, как в ноябре. Солдаты спали без крика в её радиусе. Василий ещё шептал — не говорил, шептал, губы шевелились, звука почти не было, но бруствер держал. На сколько его хватит — неделя? Две? После каждой ночной молитвы — кровь из носа, тремор в руках, глаза красные. Горел, как лучина. Чем заменить — Зиновием? Мальчик стоит, мальчик стоит, но молитва его — колодец, в который бросаешь камень и не слышишь удара. Запрос в Ставку — третий за месяц: «Прошу выделить священника с фронтовым опытом, не семинариста.» Ответ: «Рассмотрим.» Каждый раз — «рассмотрим». Рассматривают до сих пор.

Восемнадцать.

Не остановился.

Дрова. Немецкий запас кончился в декабре — бочки с керосином, доски из блиндажей, которые притащили в ноябре после разведки, рискуя тремя жизнями. Кончились за шесть недель. Свой лес рубят, но до ближайшей рощи — две версты, ночью по дороге не ходят, рубщики работают днём, по трое, с караулом. За две недели потеряли семерых. Днём, с караулом. Четыре часа работы — одна подвода дров. Одна подвода — на два тела. Тел в корпусе за неделю — двенадцать. Подвод нужно шесть. Времени на заготовку — четыре дня. Тела ждать четыре дня не могут.

Запрос в штаб фронта: «Прошу выделить керосин, тридцать бочек, срочно.» Ответ: «Ресурсы распределяются по потребности. Ваш запрос учтён.» Учтён. Где-то в папке, в стопке, между снабженческой ведомостью и чьим-то рапортом. Пока учитывают — мёртвые поднимаются.

Двадцать два.

Корнилов шёл. Расстояние менялось — дважды, трижды. Двор тот же, колодец тот же, козырёк покосился влево, как в ноябре. Но шаги — разные. Каждый раз — разные. Местность, которую он измерил три месяца назад и с тех пор ходил каждое утро, — давала разные числа. Разведчик это отметил. Разведчик не знал, что с этим делать.

Шестой полк, правый фланг: три ночные атаки за неделю. Бегуны, мелкие, по десять-пятнадцать. Отбиты. Но с каждой ночью на двух-трёх больше. Сирко не жалуется, снаряды пока есть, батарея работает. Священник при шестом — молодой, из присланных. Молитва не пустая, но слабая: хватает на двадцать шагов, не на семьдесят. Солдаты чувствуют разницу. Те, кто стоял при Василии, — чувствуют. Те, кто не стоял, — не знают, что бывает иначе.

Двадцать обратно.

Четвёртый полк: «без перемен». Горяиновский рапорт от вчерашнего дня. Мелкий почерк, ровный, без тремора. Потери штатные, снабжение штатно, настроение «удовлетворительное». Четвёртый — тот, что хуже всех с октября. Единственный рапорт за неделю, которому стоило бы порадоваться. Не порадовался.

Двадцать три.

Тронул крест в кармане. Тёплый.

Зашёл в избу. Прохор поставил кипяток, чайник на столе парил, и от чайника шло тепло — обычное, печное, человеческое. Корнилов сел. Шинель не снял — мороз забрался под сукно. Открыл тетрадку, записал потери за неделю — столбиком, по полкам. В конце — итог. Сорок семь. Убитые, самоубийцы, пропавшие, зарезанные