Он удивленно вскинулся. Артефакт на его шее передал мне всю гамму его бурлящих эмоций — недоверие, изумление, страх и робкая такая надежда.

— Что… — он тяжело сглотнул, — что вы сказали? — его глаза внимательно уставились на меня, словно он пытался по моим жестам и мимике понять, говорю ли я достаточно серьезно.

— Я хочу, чтобы ты был не просто куклой, но и моим любимым парнем, — повторила еще раз, улыбаясь еще шире.

Растерянность, ошеломление и какая-то дикая, шальная радость и восторг.

— Лори… ты ведь не шутишь сейчас? — очень тихо произнес, боясь даже надеяться, что это правда. Ошейник передавал его эмоции очень точно.

— Не шучу. Я поняла, что тоже неравнодушна к тебе, Алекс, — быть честной, так до конца. — Я не просто хочу, чтобы ты был рядом, я хочу, чтобы ты был со мной в печали и радости, богатстве и бедности, ну и что там еще говорят в счастливых концах сопливых сказок?

— В болезни и здравии, — подсказал он мне, тоже радостно улыбаясь.

— Э, нет, болеть я и сама не собираюсь, и тебе не позволю, — счастливо улыбнулась, раскрывая руки для объятий. — А теперь иди ко мне, моя куколка, любить тебя буду, — смешливо фыркнула я, заваливаясь на подушки, ощущая приятную тяжесть его тела сверху, — а в конце нашей истории пусть напишут: жили они долго и счастливо и умерли в один день…

Эпилог

Первый день последнего учебного года начинался несколько суматошно. Я пыталась одновременно слушать восторженную после практики Софи, здороваться со всеми знакомыми и друзьями и следить за разбирающим наши сумки Алексом. Берт понимающе ухмыльнулся, проследив за моим взглядом.

Наше с Алексом лето прошло весело и беззаботно. Мы много болтали, смеялись, катались с воздушных горок, иногда и вместе с Бертом, дурачились и, конечно, много-много времени проводили наедине, за закрытыми дверями нашей спальни.

Еще в первую ночь, когда мы оба выяснили, что друг к другу неравнодушны, нам пришлось долго разговаривать, определяя рамки поведения на публике и наедине.

Мы много спорили, но пришли к соглашению. Алекс ведет себя как послушная идеальная кукла за пределами нашей комнаты, а я изображаю строгую хозяйку-аристократку. Внутри нашей комнаты для него будут допустимы некоторые вольности, но по-настоящему свободным в своем поведении он может считаться только один день в неделю. Нас обоих вполне устроило такое соглашение — уж я-то чувствовала, так и не сняв с него тогда ошейник.

— Госпожа, я все перенес, это последние вещи, — подошел он ко мне, показывая на пару легких чемоданов у себя в руках.

Да, пока мы жили у родительницы, несколько разошлись с покупками. В один чемодан все не вошло, да и я посчитала, что в этот раз мачехе оставлять в своей комнате ничего не стоит. Алекс вполне хорошо отрабатывал наше проживание у неё, не говоря уже о стараниях его матери. Мачеха все же несколько раз попыталась развлечься за его счет, и я даже позволила, пока это не переходило рамки приличий.

Смотреть на куклу, одетую лишь только в тонкие облегающие все выступающие места брюки и узкую футболку, тщательно натирающего воском паркет в гостиной, было безумно приятно. Я сидела на диване рядом с мачехой и вместе с ней наблюдала за его соблазнительно виляющей задницей, довольно улыбаясь в бокал с легким вином. Только я-то знала, что вечером эта задница будет спать у меня в кровати, а мачеха может хоть слюной захлебнуться, но ничего не получит.

Особенно меня возбуждали эти словно невзначай брошенные взгляды из-под густой челки куклы. А эти губы… он явно соблазнял меня специально, ведь вечером был его день свободы, и он мог сам на мне оторваться. Ох, и ночка тогда была… приятно вспомнить!

Родственники Алекса тоже устроились вполне неплохо. После того, как Рони протестировали на пригодность для работы с лошадьми, и он все же несколько раз особо умильно состроил моей мачехе глазки, пока отец не видит, она все же расщедрилась и поставила ему жалование в половину от нормы, как и полагается платить несовершеннолетним. Так что без денег они не останутся, ну а подрастет Эви, и вовсе будут в шоколаде. Может быть, смогут позволить себе отдельный домик, если когда-нибудь захотят.

Ну а я… я больше никогда туда не вернусь. Нет, может, на пару семейных обедов или ужинов съезжу, но на этом все. Хватит с меня холодных взглядов мачехи и равнодушия отца, который так ни разу за все лето обо мне даже и не вспомнил.

Мачеха тоже понимала, что практически бесплатные работники — это мой ей прощальный подарок, так что вела себя в это лето почти даже пристойно, не раздражая меня вечными придирками. Алексу тоже доставалось мало. И даже прислугу она почти не трогала, но это ничего, стоит мне уехать, она заскучает и воздаст им сполна. Маму и брата Алекса я предупредила, они приняли к сведению.

— Я смотрю, ты хорошо провела лето, — хитро прищурилась Софи, наблюдая за нашими с куклой лицами.

— Вполне, — не стала отрицать её подозрения.

— Я рада за тебя, — она улыбнулась, — и за тебя тоже, — вторая улыбка досталась и Алексу. — Берт, — дернула она за рукав уже своего парня, — поможешь мне тоже поднять чемодан?

— Конечно, — улыбнулся молодой мужчина, весело мне подмигивая: вот видишь, мол, в чем уступать приходится. — Лори, я надеюсь, ты все же передумаешь и поможешь написать мне дипломную… — задорно улыбнулся он, щелкая меня по носу.

— Даже не надейся на это, — ответила я, при этом понимая, что конечно не оставлю друга в беде и помогу всем, чем смогу — где же еще я встречу настолько хорошего и преданного друга, который всю мою жизнь помогал и поддерживал меня, прося за это взамен уж самую малость.

— Ну-ну, — он тоже знал, что я обязательно помогу. Не могу не помочь.

Они с Софи удалились переносить чемоданы.

— А тебя на этот год я записала на кулинарные курсы, — огорошила я своего парня, поворачиваясь к нему. — Скоро у нас будет свой дом, и там будет просто необходима твердая мужская рука в кулинарии…

Он удивленно хлопнул ресницами, тоже расплываясь в довольной улыбке. Вот и чему опять радуется, а? Ну, не тому же, что я такая вся из себя хозяйка, и опять даже не посоветовалась с ним, все еще продолжая упиваться своей полной властью, но не ломать моего мальчика.

— И почему я не удивлен? — поднял он лазурные глаза к небу, счастливо