на заднюю ногу; я нагнулся, поднял копыто — подкова сидела вкривь, ухналь забит на живую нитку, того гляди отвалится на первой версте. Воду брали из деревенских колодцев да из мутной речки за околицей; я зачерпнул ладонью — отдавала тиной и ещё чем-то сладковато-затхлым, чего пить не следует. От неё уже скрутило животом нескольких — я видел, как их, согнутых, отводили за кусты.

Дороги тут были песчаные, тяжёлые. Колёса вязли по ступицу, постромки рвались. Весь огромный воинский обиход, что должен катиться за войском мерно и неустанно, — хлеб, патрон, овёс, фураж, — отставал и путался где-то позади, на этих проклятых песках.

А пуще того не понравилась мне связь. Вернее, что её, считай, и не было. Меж ротами зияли провалы, меж батальонами — и подавно. Где конный посыльный протрусит, где прокричат по цепи — вот тебе и вся связь. Полевого телефона я не приметил вовсе; тянулся он, должно, где-то при штабе да обрывался на первой версте. Армия шла вслепую и враздробь, и каждая часть будто сама по себе на чужой земле. На манёвре это смерть. Считать делалось всё тошнее.

Считал я это деловито, как вчера считал сектора огня. Выходило худо. Армия шла вперёд быстрее, чем поспевали за нею тылы. Так наступают, когда очень торопятся. А кто на войне торопится не в меру — после платит не в меру дорого. Всё это я видел насквозь, до самого дна пустой бутылки, — и тем оно было обиднее. Голова, что прожила целую войну наперёд и выучила её, как урок назубок, нынче годилась тут ровно на то, чтобы пересчитать чужие сухари да заранее, исправно, затосковать. Большего с неё проку не было. Умный, нечего сказать.

И тут память — не Николаева, а моя — без спросу подложила мне то, что я и так знал, да гнал от себя второй день: куда именно бежит этот растянутый, голодный, ослепший строй. В яму он бежит. Резво, ходко, с песней — а навстречу уже сходятся, не спеша, чужие клещи, и им незачем спешить. Я знал это, как знают наперёд конец затверженной байки, — без числа, без карты, одним холодком под ложечкой. Сказать нельзя, отменить нельзя — а идти со всеми надо.

Капитан стоял поодаль, у дороги, и тоже смотрел назад — туда, откуда всё не шёл обоз. Прямой, застёгнутый на все крючки, несмотря на пекло. Часы он держал в кулаке, не раскрывая, — и большой палец машинально тёр истёртую крышку. Не время он стерёг. Глаз не отрывал от пустой дороги за спиной, а считал в уме сухари да патроны и понимал то же, что и я. А пожалуй, и лучше меня — ему за роту отвечать головой. Мне за своё взвод тоже, но перед самим собой.

Оттого и долбил с утра про устав, про фамилии, про порядок. Хлеб отстал, вода скверная, связь рвётся, впереди германец — а рота держаться должна, и держать её, кроме устава, нечем. С утра я расслышал в этом одну только въедливость службиста. Теперь, поглядев на ту же пустую дорогу, что и он, расслышал другое: человек знал про свой воз поболе, чем говорил вслух, — и тянул лямку честно, не отводя глаз.

Сказать ему я ничего не мог. Про обоз да про пески — мог, так он и сам видел не хуже меня. А про главное — куда катится этот воз и где ему уготовано опрокинуться — про то нельзя было сказать никому. Я открыл рот — и закрыл. Облизнул сухие, в пыли, губы. Поднял с травы чей-то брошенный сухарь, обмёл с него землю о штанину — и пошёл считать сухари вместе со всеми.

* * *

Под вечер по колонне прошла дёрготня.

Сперва встало впереди. Потом задние напёрли на передних. «Подъём, становись» обогнало другую команду — «стой, привал не кончен», — и обе сшиблись посреди роты. Кто скатывал шинель. Кто, наоборот, валился обратно в траву. Унтера забегали. Поскакал назад ординарец, нахлёстывая лошадь.

От головы колонны катилось невнятное, тревожное, из уст в уста. Дорогу заняли не ту. Соседний полк ушёл вбок. Связи с ним нет. Обоз потеряли вовсе.

Дядя Кузьма как раз заводил новую байку — про тёщу да про винтовку. Молодые придвинулись ближе.

— … а ты её, голубчик, держи не как бабу за талию, а как тёщу: крепко да с опаской, потому как…

Договорить ему не дали.

— Взво-од, становись! — рявкнул Бугров над самым ухом. — Кончай ночевать! Шинели в скатку! Живо у меня!

Сорока умолк на полуслове. Без обиды. Без досады. Привычно. Молча выбил трубку о каблук, придавил недокуренный уголёк большим пальцем — не дрогнув, привычным к жару пальцем, — и сунул трубку за пазуху, к телу, чтоб остыла там. Поднялся, повёл плечом, насадил лямку мешка. И вся певучая ленца, весь хитрый прищур сошли с него разом, будто их и не было. Остался кряжистый, серьёзный солдат, что слыхал эту суету не впервой и цену ей знал.

Я уже был на ногах. Считал своих глазами. Раз, два, полтора десятка. Два. Гулько суетился, сунул скатку не туда. Я молча поправил. Унтер уже вздёргивал отставших за лямки, ставил в строй одного за другим — и на меня глянул вполоборота, коротко: ждал команды, не больше.

— Становись. Не толкаться. Подсумки проверить.

— Куда идём-то, вашбродие? — оробел кто-то из молодых.

— Туда же. На север.

Колонна сбивалась обратно в строй — толкаясь, чертыхаясь вполголоса, наступая друг другу на пятки. Пыль поднялась снова. Закат был мутный, красный. Где-то впереди ругался верхами офицер. Где-то тонко, надсадно заржала лошадь. Строй сбивался криво, нехотя. Бугров метался вдоль, гнал отставших в затылок. Капитан осадил коня в голове роты, выкрикнул что-то — ветер унёс. Сумерки густели быстро, по-августовски. Идти предстояло в ночь.

А я в этой вечерней бестолочи читал не разгильдяйство. Не случай. Не одного нерадивого штабного.

Я читал начало.

Первую тонкую трещину по тому самому возу. Никто кругом её не видел — спутали дорогу, отдали один приказ поверх другого, эка беда, с кем не бывает; на бумаге опосля и вовсе выйдет, что всё сошлось как по писаному. А я видел, куда трещина пойдёт дальше. И оттого пыль на зубах горчила вдвое.